5/09:
на форуме обновлен дизайн, все остальные новости здесь

Lag af guðum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » Свинцовое море


Свинцовое море

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

СВИНЦОВОЕ МОРЕ

Перед паузой на пороге случайной вечности, я хочу сказать тебе, как мы ошиблись с выбором. Нет во мне предполагаемой безупречности, я гомункул, мама, брак, недолюбок, выродок. Не давали защиты и не объясняли правила, я вела вслепую, не чувствуя расстояния. Я не справилась, мама, ты не на ту поставила. И проиграла целое состояние. Состояние ласки и безусловной нежности, вечерней сказки, моей абсолютной нужности. Между нами всегда проклятая центробежная, ты не знаешь, что на той стороне окружности. Ты не видишь, мама, гроза надо мной и молнии. Докричаться бы – связки, как петли дверные, сорваны. Остается идти  - в проем, в тишину, в безмолвие. На семи ветрах идти на четыре стороны.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

http://funkyimg.com/i/2xpzc.gif http://funkyimg.com/i/2xpzb.gif

Участники эпизода: Гудрун, Асгейр и Фрейя
Время и место действия: В доме Ньердов, 2 марта 2012 года.
Краткое описание событий: Помоги мне, мама, научи меня не бояться. Через пару часов случится непоправимое... Нет! Непоправимое уже случилось, и мы падаем в эту бездну снося абсолютно все на своём пути.
В нашем доме поселилась ложь. Кому я действительно могу довериться?


Evanescence – Bring Me to Life (Synthesis)

+2

2

Руки трясутся с такой силой, что Гудрун сложно держать склянку с зельем в ладони.
Она сжимает ее с чудовищной силой и закрывает за собой дверь в кабинет – некогда свой, но теперь по праву принадлежащий ее сыну, исполнявшему свои обязанности регента все это время. Женщина знает, что у нее нет права отбирать его власть главы сегодня, когда он должен принять решение, быть может, самое важное во всей своей жизни.
Колдунья прижимает руки к животу, закрывает глаза, делает глубокий вдох, не торопясь открыть следующую дверь, что вела в коридор, где ее встретит свора – толпа членов их дома, жаждущая хлеба, зрелищ, трагедий и разрешения текущей ситуации. Жаждущая разнести последние вести по всей стране. Жаждущая рассказать друзьям и врагам о том, чем закончилась фамильная трагедия Ньердов.

Гудрун этого не любила.
Ей чужда была эта грубая вульгарщина, сплетни, перешептывания, интриги и подковерные игры. В период своего правления она была терпима к этому, потому что не замечала, попросту не было времени. Теперь она видела все. Видела испуганные глаза тех, кто уже праздновал ее поражение и ее гибель. Видела разочарованные взгляды тех, кто рассчитывал извлечь из этой ситуации пользу. Больше всего на свете она желала свернуть шеи всем и каждому, но знала, что не должна, не имеет на это права, потому что морской двор – ее вотчина, где нельзя творить расправу в обход законов, руководствуясь одними лишь своими желаниями, равно как и нельзя миловать только в угоду им. Именно последний принцип она просила нарушить своего старшего сына.

Гудрун чувствовала боль.
Эта боль заполняла каждую клетку ее тела, как если бы яд, которым был щедро смазан клинок среднего сына, сейчас расползался по венам и заставлял женщину биться в агонии. Вот только как бы колдунья ни силилась, она не могла отличить боли физической от той, которая раздирала ее душу, ее разум и ее сердце. Она в одночасье потеряла дочь, вот-вот должна была потерять среднего сына и была на грани того, чтобы потерять старшего. Гудрун знала, что убийство родичей, убийство братьев – шаг, после которого не будет возврата назад, шаг, который Асгейр никогда не сможет себе этого простить. Женщина не хотела, чтобы он делал этого не ради предателя, который все еще был ее сыном. Ради своего наследника, чья душа навеки вечные будет брошена в огонь, если он свершит то, что велел вершить ему закон.

Боль за каждого из детей для Гудрун была особенно. За каждого из них болело по-разному.
За нерожденых детей ком вставал в горле, тупой болью не давая делать глубоких вдохов, не давая вдохнуть, не давая сказать хоть слова до тех самых пор, пока из глаз не хлынут слезы. Эта боль была вечной. Просто иногда она забывалась, становилась слабее, но она всегда была с Гудрун и женщина знала, что от этой ноши ей никогда не уйти.
За Фрейю всегда ныло в районе солнечного сплетения, там, где по мнению женщины, теплилась ее душа. Боль была ноющей, беспокойной, мешающей дышать и связно говорить. Боль эта расползалась по телу по мере длительности испытываемых дочерью неудобств, страданий, опасностей. Боль эта была сравнима с величайшим ужасом и преодолевалась холодной решимостью защищать своего ребенка, если понадобится, то даже от нее самой.
За Магнуса всегда болело в висках. Боль эта была плавной и усиливающейся, подобно волнам океана, тревожной, стремительной и столь же опасной. Если болело за Магнуса, значит, дела были совсем плохи, потому что он реже всего доставлял матери неудобства, был самым разумным из ее детей, улыбался и боялся доставить Гудрун неприятности. Боль за него была похожа на чувство вечной вины и преодолевалась злостью за их ссоры и недомолвки.
За Свейна болело внизу живота. Эта боль была сравнима с тем, как внутренности наматывают на кулак и боль эта воистину была нестерпимой. Она была похожа на ярость. Такая же раздражающе-алая, застилающая глаза и заставляющая звенеть в ушах. Она преодолевалась волей холодного рассудка, но стоило тискам разума отпустить контроль и Гудрун посреди ночи просыпалась от этой боли.
За Асгейра болело в самом сердце. Гудрун не знала, есть ли у сердца центр, но готова была поклясться, что болело именно там. Боль эта была навязчивой, острой, жестокой, тревожащей и сковывающей. Она была похожа на панику, на самый величайший кошмар, на страх во всех его самых липких и отвратительных проявлениях. На вязкую кровь, что порой капала из его ран. Эта боль преодолевалась только непосредственной близостью сына, уверенностью в том, что в это самое мгновение он в полном порядке.

Сейчас болело везде.
Болью разрывало грудную клетку, скручивало живот, давило виски. Гудрун сложно было думать, дышать и больше всего на свете она желала забиться в угол и зарыдать так, как она никогда не рыдала раньше. Болело за всех и каждого из ее детей. За ее нерожденого много лет назад сына и за погибшую от руки родного брата дочь. За Фрейю, которая осталась здесь совершенно одна и, должно быть, была совершенно растеряна и не готова к происходящему. За Магнуса, который был так далеко от семьи и с которым Гудрун даже не могла поговорить все это время, сказать ему ласкового слова, убедить его в своей любви, несмотря ни на что. За Свейна, чье предательство было непростительным, но было понятым его матерью, хоть и не принятым, потому что принять такое было попросту нельзя. За Асгейра, который был на грани совершения той самой ошибки, которую некогда совершила сама Гудрун, хотя и не собственными руками.

Женщина уже десятки раз задала себе один и тот же вопрос: что она может сделать в этой ситуации? И ответ был одним и тем же раз за разом. Ничего.
Она ничего не могла сделать в этой ситуации, потому что любое ее действие могло навредить ее детям. Помиловать Свейна в обход решения Асгейра? Поставить наследника под удар, убедить окружающих в том, что власть Гудрун над ним первична по отношению к власти самого сына над всем кланом. Разрешить Асгейру казнить Свейна? Потерять среднего сына навсегда. Немедленно встретиться с Магнусом, рассказать ему обо всем и попросить вернуться домой, чтобы поучаствовать в семейной трагедии? Вздор. Эгоистичное желание эгоистичной женщины, заботящейся о себе, а не о сыне. Приказать найти Фрейю, прижать ее к груди и убедиться в том, что она в порядке? Как она могла быть в порядке, оставленная здесь одна среди всего этого безумия?

Видит Ньерд, каждый шаг дается главе дома с огромным трудом. Она открывает дверь из приемной и идет, буквально заставляя себя двигаться и держать лицо среди многочисленной толпы, чьи глаза выражали разные эмоции и, безусловно, была среди них и безусловная верность. Впрочем, все они, вне зависимости от политических предпочтений, склоняют перед нею голову, когда Гудрун идет по бесконечно длинному коридору, преодолевая свои страдания. Ей кажется, что поворот к лестнице на третий этаж никогда не настанет, но вот она уже опирается на периллу и медленно ступает наверх.

Их с Рагнаром спальня встречает женщину безупречной аккуратностью, не свойственной привычным дням. Только захлопнув за собой дверь, Гудрун облокачивается на нее спиной и трясущимися руками достает восстанавливающее зелье, залпом выпивая его до дна. Женщина все ждет, когда сердце ее забьется ровно, но этого не происходит ни секунды, ни минуты спустя. Зато слезы из глаз хлынут тотчас же, как до разума дойдет, что она здесь совершенно одна. Раздражающе нелепой покажется обстановка комнаты, такая чистая, такая спокойная, такая аккуратная. На пол полетят все предметы со стола, книги, фотографии, в ход пойдет телекинез, а потому полетит люстра, тумбы, стулья. Из носа Гудрун вновь пойдет кровь, потому что она еще слишком слаба после ранения и, поняв, что дар попросту больше не действует, колдунья упадет в заветный угол, заливаясь слезами и захлебываясь в рыданиях, как если бы она желала выплакать сейчас всю свою боль и все чувство безысходности.

+2

3

Четыре месяца абсолютного безумия, повторяющегося изо дня в день. Четыре месяца того, что в христианской библии названо адом. Четыре месяца пустоты.

Фрейя, наконец, повзрослела, в первые же часы после того, как кинжал Свейна легким движением вошёл в плоть её матери. Дважды. Он ударил дважды, не в силах бороться с трусостью, и тут же сбежал.
Она хотела бы поделить боль с Гудрун пополам, но страданий ей облегчить не могла.

Все первые дни Фрейя не отходила от постели Гудрун, пугая своим абсолютно выжатым видом целителей и смертных докторов, приглашенных для того, чтобы излечить ее мать. Она молилась, вспоминая сотни обращений к Богам, она не желала верить в произошедшее и знать, что происходит за стенами спальни, переоборудованной в больничную палату.

Первые недели Фрейя не появлялась в университете, не отвечала на звонки и, буквально, не показывала и носа из своей комнаты, отказываясь разговаривать с кем либо, кроме слуг, эльфов и, довольно редко – Сигмара. Всем прочим, включая отца и любого из братьев, попытки подойти поближе и поговорить грозили быть лишенными воздуха или, что еще проще, быть спущенными с лестницы. Даже не пытаясь контролировать свою магию, за эти дни она перебила всю доступную ей посуду, а также, кажется, чуть не убила нескольких горничных, попытавшихся сделать ей замечание по поводу беспорядка. Впрочем, на их мнение и проблемы Фрейе было абсолютно наплевать, ей хватало своих.

За первые месяцы после покушения Фрейя разучилась улыбаться и совершенно расхотела с кем бы то ни было дружить. Если предать могут самые близкие, разве можно кому-то доверять? В таком случае, если больнее всего бьют самые дорогие люди, именно от них и предстояло избавиться. Большинство бороться даже не пытались. У кого-то на это не было ни малейшего шанса.
Бесконечная череда ободряющих улыбок выводила из равновесия, а каждого, кто смел задавать вопросы, хотелось проклясть не раздумывая. Но Фрейя, научившись думать, больше не могла от этого отказаться.

Она не понимала, толком, от чего именно её сердце разрывается на части. Она потеряла младшую сестру и оплакивала ее часами, забиваясь в угол между кроватью и подоконником, заставляя дрожать стёкла от бьющейся в них бури, снова и снова выжигая себя изнутри. Она впервые видела страх в глазах старшего брата, единственного, кто, пожалуй, действительно никогда не показывал своих переживаний так отчетливо, и от этого ужас накрывал ее с головой во сто крат сильнее, чем когда-либо прежде. Она чувствовала саму смерть, обнимающую за плечи Свейна, запертого в подвале поместья, и хватала его за руки, пытаясь согреть их и надеясь вернуть ему былую человечность, ныне фальшивую и подмененную истинной чудовищностью. Она видела, как постепенно угасает жизнь в глазах отца, и чувствовала себя бесполезной и безнадежной, каждый раз заходясь в беззвучных рыданиях, стоило ему выйти за дверь ее покоев.
В этом огромном доме не было теперь такого места, в котором она бы чувствовала себя в безопасности, а тот, кто предыдущие двадцать лет руководил ее жизнью, рядом теперь не было. Возможно, худшей ошибкой Гудрун в отношении воспитания младшей дочери было то, что она позволила ей быть опекаемой и слабой, ведь теперь, не имея за спиной опоры, Фрейя не знала, как ей вообще существовать.

Фрейя бледнела на глазах, заканчивая каждый вечер порцией успокаивающего зелья. Петрина приходила, не спрашивая ни у кого разрешения и не стуча, в ее комнату, обыскивала тумбочку и шкафы и десятками выбрасывала полные склянки в мусорное ведро, запрещая ей даже прикасаться к лекарствам, которые идут только во вред. Но целители не имели права Фрейе отказывать и к ночи она, залпом выпивая неприятное пойло, снова могла уснуть. Лучшая подруга возвращалась снова и снова, не боясь ни ударов, ни крика, убаюкивая Фрейю в своих руках и давая ей на доли секунд почувствовать себя снова живой, проводя в доме Ньерда столько времени, что, спустя месяц, прислуга начала считать ее своей. Петрина не просила ничего объяснять, в отличие от многих прочих, и этим уже заслуживала уважения, которого ей, пожалуй, прямо сейчас Фрейя дать не могла. А сама Фрейя с каждым днём мучительного ожидания, кажется, сходила с ума.

Она миллион раз стояла перед Асгейром, заходясь то в крике, то в мольбах, оттягивая тот час, когда все они должны будут расплатиться по своим грехам и в тот же час повесить тяжелым ярмом прямо на душу новый, куда более страшный. Фрейя жутко боялась, что, уничтожив все вокруг, старший брат перейдет на самого себя, а до этого оставалось полшага и она позволяла срываться на себя, сама начинала скандалить, подбирала тысячи аргументов, просила, наконец, и Асгейр сдерживал зверя в себе, позволяя им всем еще немного потерпеть.

Фрейя перестала быть той, кем ее видели окружающие годами: смешливой и открытой девочкой, для которой не существовало, по сути, ни проблем, ни болезней, ни самой смерти, как таковой. Она разучилась складывать губы в бесполезные улыбки, за четыре месяца привыкнув, наконец, скрывать эмоции на сотню замков внутри, и это для многих сделало ее чужой. Ей понадобится ещё уйма времени, чтобы снова поверить в то, что не в каждом человеке внутри сидит его гнилая копия, скрытая за маской добродушия. Она боялась доверять, потому что самый дорогой человек её уже обманул.

Гудрун сотни раз обещала, что никогда ее не покинет, не оставит ее здесь одну, и что теперь? Где ее хвалёная материнская забота? Лежит вместе с ней в коме, готовая в любой момент испустить дух?
Мать не была ни в чем виновата, но теперь Фрейя знала, что даже это было ложью.

Она не ненавидела никого, и вместе с тем ненавидела каждого из окружающих: кого-то за слабость, кого-то за бездействие, кого-то за подлость и злость. Но больше всего она ненавидела саму себя, за стынущий в жилах страх, за жидкий свинец, спускающийся по венам вместо крови, за каждую скатывающуюся по щеке слезинку. Фрейя не справилась, и пусть, спустя какое-то время, она всё-таки научилась хотя бы пытаться скрыть свою боль за тяжелым дубовым массивом двери в старую спальню, она все равно чувствовала себя проигравшей, ненужной и лишней здесь, в доме, где её слова могли быть услышаны только тогда, когда она их выкрикивала.

За день до начала марта Фрейя пообещала себе постараться отпустить страх, но не смогла сдержать обещание даже на несколько дней.
Впрочем, в этом уже не было ее вины.

Гудрун ожила. Воскресла, вышла из комы, проснулась от затянувшегося сна. В ночь с первого на второе марта, мать Фрейи открыла глаза и впервые за долгое время вздохнула полной грудью. Только боли это, почему-то, принесло больше, чем облегчения.
Когда слуги сообщили, что госпожа вернулась к жизни, когда из спальни матери вышла тётушка Эльва, сопровождаемая старым жрецом Хель Торстейном, а вместе с ним еще несколькими целителями клана своего супруга, когда в дом, спустя, казалось, секунды, хлынуло множество людей, верных Ньерду и той, что представляла его интересы в срединном мире, Фрейя не почувствовала ожидаемого облегчения. К рассвету на ногах был весь клан, а она все еще не торопилась выходить из своего укрытия, найденного в застенке родительской библиотеки, не готовая к тому, что сейчас увидит или услышит. Гудрун жива, и значит сегодня, именно сегодня и ни днём позже, должно было решиться всё. Ими не управляли Боги, предоставляя сделать выбор самим, и выбор этот мог либо стать верным, либо разрушить каждого, кто окажется так или иначе к нему причастен.

Спальня Рагнара и Гудрун находилась буквально через стену, и когда тишину «её места» разрушает хлопок двери, колдунья вся сжимается, ожидая что кто-то ворвётся и в её убежище, но этого не происходит. Следующие десять или двадцать минут, которые могли бы оказаться как часом, так и наоборот сущими секундами, Фрейя почти не дышит, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит. Она не находит в себе сил мешать, не считает, что имеет на это права, но к тому моменту, как, наконец, решается подойти к двери и распахнуть ее, уже точно знает, кого увидит внутри.
Более тысячи раз Фрейе указывали на то, как она не похожа на свою мать, но сейчас перед ее глазами оказывается картина, разбивающая этот постулат вдребезги, ведь Гудрун пытается спасти себя ровно также, как защищалась от внешнего мира её дочь, оставшись наедине с собой: разрушая идеальные границы и чётко выстроенные формы, непростительно больно давящие на воображение и бьющие по глазам. Фальшивые. Точно также бессменная глава клана забивается в угол, теряя самообладание и закрываясь от людей захлопнутыми дверьми.

Шумно вдыхая воздух и сдерживая слёзы, Фрейя шаг за шагом продвигается по тем  развалинам, которые часом ранее были родительской спальней, отпинывает подошвой обломки мебели и осколки хрустальной люстры, для того чтобы сесть перед матерью и, сжав губы, поднять, наконец, на нее глаза.
– Мама...
Можно ли, в самом деле, назвать слезы, рвущиеся вон из глаз, слабостью? И не в том ли сила, чтобы позволять себе показывать свои истинные эмоции? Фрейя не знала, но сдерживать рыданий больше уже не могла.
С новой силой хлынули из глаз слёзы, будто бы она, действительно, выплакала ещё не всё то отчаяние, накрывающее её с головой.
– Мама!

+2

4

Захлебнуться в собственном отчаянии, горе, боли и страхе. Гудрун не было знакомо это предвестие. Она всегда держала себя в руках, не позволяя себе роскоши открытых и явно выражаемых эмоций, не позволяя себе ни отчаяния, ни страха даже в самые тяжелые времена. От нее слишком многое зависело, на нее полагались слишком многие люди, чтобы позволять жалеть себя, чтобы спускать себе даже маленькие, незначительные слабости.
Теперь все было иначе.
Четыре месяца она пролежала в коме, находясь на тонкой грани между жизнью и смертью. Этой слабостью она предала своих детей, свой дом, саму себя и своего Бога, потому что клялась защищать всех перечисленных ценою собственной жизни, до последней капли крови, но едва не разменяла все свои обещания на ублюдка, которого выносила в собственном чреве. И Гудрун знала, что она вновь предавала всех, кого любила и кому клялась быть рядом, не направляя руку наследника против Свейна. Он заслуживал смерти. По закону их Богов, по людскому закону, по законам морали и нравственности. Поднявший руку на мать не достоин жизни, не достоин того, чтобы дышать. Да только достойна ли этого мать, которая не приложила всех усилий, чтобы спасти собственного ребенка?

Чего он хотел? Чего он добивался? Что хотел сказать? Гудрун не знала. Даже очнувшись от тяжелого сна длиною в четыре месяца, она понятия не имела, потому что все претензии сына, вся его боль, вся его ненависть не имела под собой никакого основания. Она любила его, видит Ньерд, она любила его, несмотря ни на что. Она прижимала его к груди и дула на его разбитые колени, она поздравляла его с днем рождения и забирала из школы. Она была с ним, когда он этого хотел. И если вина Гудрун состояла в том, что она больше любила Асгейра, то дочь Ньерда полностью признавала за собой эту вину. Но считала, что это не оправдывает Свейна и его поступка.

Свейна не могло оправдать ничто. По законам их клана, по древним законам, записанным в толстых фолиантах, по мнению старейшин, советников, Ньерд знает, кого еще. Свейна не могло оправдать ничто. Он пролил кровь близких родственников, он убил свою сестру, он сделал все, чтобы отныне считаться законченным ублюдком, которому нет места в их семье. Гудрун это знала. И лишь потому она плакала так горько, лишь потому она лила слезы, не сдерживая себя. Ее сын умер в момент, когда нанес ей эти два удара. Не имело значения, умрет ли сегодня вслед за ним его мирская оболочка, или останется жить. Сгнивший изнутри человек не может считаться живым. А Гудрун оставалось лишь сокрушаться о том, что она не увидела и не услышала того, что хотел сказать ее сын в нужный момент.

В порывах эмоций, женщина не слышит, как кто-то входит в комнату. Она настолько поглощена своими переживаниями, что прежде различаемую по одному дуновению ветерка дочь, сейчас Гудрун не видит в упор, даже когда та появляется в поле зрения. Дети никогда не видели ее такой. И не должны были хотя бы потому что все, что делала их мать – защищала их даже от мнимых, несуществующих угроз вне зависимости от возраста и пола, вне зависимости от того, была эта угроза физическая, или психологическая. Определенно, застать всегда вменяемую мать в таком состоянии – не шло на пользу Фрейе, особенно после всего, что она уже успела пережить за эти долгие четыре месяца.

Гудрун приходит в себя далеко не сразу. Ей сложно сейчас держать себя в руках, ей сложно сосредоточиться, ей сложно абстрагироваться от личных переживаний и вернуться в реальный мир, где ее единственная живая дочь плакала. Увидев слезы на глазах Фрейи, колдунья тотчас же устыдилась, приложила ощутимые усилия, чтобы подняться на колени и заставить себя перестать рыдать, как безумная. Женщина порывисто обнимает дочь, прижимая ее к себе дрожащими руками. В темноте безвременной комы не было никаких тревог, там вообще ничего, кроме Ноатуна не было и Гудрун не могла прочувствовать в полной мере своего страха за детей и особенно – за младшую дочь, которая была уязвима больше всех прочих.

- Тише, милая, тише, - она гладит ее по длинным волосам ласково, осторожно, словно боясь одними прикосновениями причинить девушке боль. Из глаз все еще льются слезы против воли, Гудрун всхлипывает по инерции и стыдится того, что дочь застала ее в таком состоянии, - Все хорошо, дорогая, все уже закончилось, - дочь Ньерда знала, что это не так. Что все еще только начиналось, но для ее дочери, ее тревоги, страхи, сомнения и переживания, закончились прямо сейчас. Гудрун не позволит, чтобы Фрейя страдала еще больше, чтобы она опасалась чего-то и чтобы до нее доходили отголоски тех ударов, что наносили по их семье.

- Ты в порядке? – она отрывается от девушки и берет ее за плечи, глядя дочери прямо в глаза. Помилуй Ньерд, если ей причинили зло в тот период, пока Гудрун отсутствовала. Помилуй Ньерд, если с ее головы упал хоть один волос по вине любого колдуна в этом доме и за него пределами, - Тебя никто не обижал? Свейн, Асгейр? – мысль о том, что кто-то из сыновей причинит зло сестре, конечно, безумна, но все, что происходило вокруг сейчас, было безумно. Гудрун хочет быть уверена, что за исключением сильного морального потрясения, Фрейя в порядке, или будет в ближайшие дни, - Все хорошо, не бойся, я все улажу, - она вновь обнимает рыдающую дочь, понятия не имея, с чего вообще стоит начинать тут что-то улаживать. Спрашивать у Фрейи, впрочем, о состоянии дел сейчас было совершенно бессмысленно, как и требовать от нее подробного отчета о происходящем, - Больше ничего не случится, я здесь, я вернулась, все будет хорошо.

+2

5

Больше шестидесяти лет, шести десятков долгих лет, наполненных и скорбью, и радостью, напоенных потом и солью, ходил Асгейр по земле. Его с первых дней растили воином, он не жил под стеклянным колпаком и не привык жаловаться на судьбу. Но все-таки минувшие месяцы Ньердсон мог бы с чистой совестью назвать самыми жуткими, самыми черными за свое существование.
Четыре месяца ежедневно, едва ли не ежечасно справляться о здоровье матери. Четыре месяца надеяться, что она очнется. Четыре месяца бояться, что этого никогда не случится. Четыре месяца лелеять в себе ненависть, растить ее, пестовать и закалять словно сталь в кузне. Ненависть к родичу, к единокровному брату, которая самого Асгейра каждый день жгла изнутри и разъедала почище серной кислоты.

Поступку Свейна оправдания не было – не существовало ни единой причины поднять руку на мать, на главу своего рода, тем более, ударив так низко и подло. Одно только воспоминание о том Самайне вызывало у Асгейра животную неудержимую ярость. Видеть брата он не мог – боялся, что не сдержится и разорвет его на куски собственными руками, сожжет дотла за долю секунды. Свейна держали под замком, Асгейр запретил кому бы то ни было заходить к нему, даже его имя стало своего рода табу, нарушать которое не опасалась одна только Фрейя.
У сестры всегда было нежное сердце, оттого Асгейр временами так за нее боялся. Как он подозревал, те же мысли снедали и мать. Младшая была их любимицей, их общим страхом, и теперь, когда матери не оказалось рядом, все опасения поднялись со дна и обратились явью. Сестра превратилась в бледную тень самой себя, осунулась, сникла. Он старался быть к ней внимательнее, пытался выкраивать время и забирать ее от материнской постели, заставлял пить прописанные лекарями снадобья, следил, чтобы она хоть кусочек проглатывала за столом, но совершенно не в силах был по-настоящему ее утешить. Асгейр этого попросту не умел, он был беспомощен, изящная игра слов и тонкая паутина полуправды не были его сильной стороной. Потому по большей части он молчал. Молчал, когда Фрейя увещевала его, когда Фрейя уговаривала и умоляла, переходила от аргументов к слезам. От вида ее отчаянья Асгейру становилось тяжело дышать, от мысли, что он косвенно стал тому причиной – невыносимо. Сестренка была совсем еще дитя, на пол века младше его самого, лишенная опоры она висела над пропастью, а та единственная, кто знал, что делать, была вне досягаемости, где-то, где он не мог больше спросить ее совета.

Шли дни, а он все тянул, оттягивал момент расплаты для Свейна, и все сильнее затягивал и без того тугую пружину из горя и напряжения, сжавшуюся вокруг всего их дома. Надо было разрубить этот узел, принять решение и исполнить его – волю Асгейра никто не посмел бы оспорить, ни брат, ни отец. Даже жрецы не вмешивались – хранил гнетущее многозначительное молчание Гуннар, от которого Асгейр неосознанно ждал хоть какой-то подсказки, предоставляя наследнику возможность самому совершить свои ошибки. Но казнь предателя ошибкой быть не могла – Асгейр не видел никакой развилки, не видел другого пути. Оставить Свейна в живых означало бы предать мать, предать саму суть всего, во что они верили. Убить его – пойти против воли богов и навлечь на свою голову проклятье. Но если такой была цена для того, кто вершил справедливый суд, Асгейр был готов ее заплатить тысячу раз.

А потом мать очнулась. Асгейра разбудили ночью, он хотел броситься к Гудрун, но та опередила сына и пришла к нему сама. Она была бледна, слаба, но как и прежде полна того неизбывного могущества, которым не обладал никто другой. Они переговорили очень кратко, Асгейр ввел ее в курс дел, он не хотел и слова говорить о Свейне, не хотел даже именем этим оскорблять мать, но она, конечно, не могла не спросить о среднем сыне. Асгейр знал, как мать любит своих детей, видел, с какой яростью она защищает их – его самого, когда ему едва исполнилось четыре, Магнуса, когда Торсоны забрали его прямиком из-под носа родных. Но Свейн…
Словом, упоминать о нем Асгейр не считал нужным. Ему стоило решить эту проблему раньше, чтобы матери не пришлось видеть казнь. Он как раз собирался извиниться за это, попросить у нее прощения, когда Гудрун сказала, что смерти Свейну не желает. Что он все равно остается ее сыном. Что она не может допустить братоубийства. Из собственного кабинета Асгейр вылетел пулей, едва процедив, что матери нужно отдохнуть и пообещав зайти к ней позже.
Сам он рванул в тренировочный зал и с добрых пол часа колотил там грушу, едва не сорвал снаряд с цепей и в кровь расколотил костяшки. Легче ему не стало, но немного выпустить пар удалось. Умывшись и сменив рубашку, Асгейр направился искать Гудрун, и нашел ее в собственной спальне в компании дочери.

От картины, которую он обнаружил в родительской спальне, спазмом сжалось его по слухам несуществующее сердце. Мать плакала, лицо ее было залито слезами, она прижимала к себе Фрейю и баюкала как маленькую. Младшая горестно всхлипывала в унисон с мерными движениями.
Асгейр замер на пороге, пытаясь подобрать слова, отчаянно стараясь выцедить из себя хоть что-то, но на всем свете не существовало ничего, что могло утешить двух самых дорогих ему женщин.

- Матушка, – севшим голосом зовет он, делая несколько шагов вперед. Он не уверен, что должен быть здесь, не уверен, что они хотят его присутствия, но развернуться и уйти все равно не в силах.
Вместо того, чтобы заставлять работать непослушные связки, Асгейр подходит вплотную и обхватывает руками их обеих, притягивая к себе и поглаживая сестру по спутанным рыжим волосам. Больше ничем помочь он не может – просто быть рядом и надеяться, что этого окажется достаточно.

+3

6

Спроси меня, легко ли смеяться в шторм, когда ты знаешь, что капитан устал?


А может ли всё теперь быть просто хорошо?

Слезы, тем временем, не давали никакого облегчения. Ни сегодня, ни вчера, ни десятки дней назад, ни когда-либо еще. Но они были единственной пеленой, за которой Фрейя могла скрыться от внешнего мира, который до зубовного скрежета раздражал своей болезненной четкостью. Когда все твоё внутреннее существо раскалывается на мелкие кусочки очень трудно признать, что снаружи не меняется ровным счётом ничего. Наверное, это и было самой большой проблемой: несоответствие внешнего и внутреннего, где начать собирать себя по осколкам мешает поразительная целостность физического тела. Именно здесь и рождалось поистине деструктивное желание разрушать, причем совершенно неважно – себя, обстановку, или окружающих, которое, на удивление, давало какую-то необъяснимую силу и энергию.
Все это время, вплоть до текущего момента. Прямо сейчас, глядя на слёзы в глазах матери и чувствуя прикосновение её рук, живых и тёплых, Фрейя разом потеряла всё то, что удерживало ее на плаву последнее время.

Она успокаивается спустя некоторое время, в течение которого все слова и вопросы Гудрун звучат как будто издалека, обращенные не к ней, а к какому-то другому, и обнаруживает себя заключенной в материнские объятия.
– Я никогда не видела, как ты плачешь, – она, как в детстве, старается прижаться к матери ещё ближе, пусть это даже и невозможно, силясь услышать, как бьётся у той сердце. Только это было реальностью, а всё остальное – кошмарный сон. Видение, которое она, может быть, и хотела бы выкинуть из памяти, убеждённая утверждениями о том, что всё закончилось, да вот только не сможет уже никогда. К своим двадцати Фрейя уже давно могла начать вести список собственных страхов, посещающих ее безлунными ночами, но за эти три страшных месяца их стало слишком много даже для нее.
Я не видела, как ты плачешь, и не хочу еще когда-нибудь это увидеть.

Фрейя не слишком-то старается выровнять дыхание или успокоить слёзы, поэтому и отвечать на вопросы ей удаётся с большим трудом – она лишь отрицательно качает головой, объединяя в одну сразу две интересующие мать темы. Нет, ее никто не обижал, но она не совершенно не в порядке. Более того, она думает, что весь мир, окончательно сошедший с ума вместе с первой пролитой в ночь на Самайн кровью, уже не удастся упорядочить. Всегда будет что-то, выбивающееся из системы, неподходящее под те категории, которые она использовала раньше: черную и белую стороны жизни, свет и тьму, добро и зло. Поместье Ньердов наполнилось полутенями и даже в этот самый момент они расползались в разные стороны вокруг застывших на полу женщин, норовя выгадать момент и забраться каждой из них в самое сердце.
– Правда? – на секунду в глазах Фрейи среди слёз мелькает доверие, но ему, задавленному тягостным беспокойством, не хватает жизнеспособности. – Разве можно тут что-то уладить?

Рыдать вскоре становится попросту нечем, поэтому девушка уже просто покачивается в такт выравнивающемуся дыханию матери и старается не думать о том, что будет потом, даже если будущему суждено наступить уже спустя несколько секунд. Она не хочет отвечать на вопросы и, самое главное, ужасно боится их задавать, дабы ни в коем случае не услышать ответ, который лежит на поверхности и требует, чтобы его озвучили. Когда в комнате появляется Асгейр, дышать снова становится тяжелее, потому что он добавляет происходящему еще чуть больше реальности. Старший брат вообще всегда был для Фрейи чем-то вроде маяка, показывающего путь заплутавшим морякам: у него, может быть, и не стоило спрашивать совета относительно чего-то, что резало ее ножом по сердцу, но он оставался оплотом уверенности и силы. Он всегда олицетворял собой реальный мир, не лишенный хаоса, и оттого сияющий и настоящий. Проблема была в одном. Если у Гудрун и был дар чувствовать каждую эмоцию своего старшего сына, то, будучи в коме, она в полной мере передала его младшей дочери, и оттого смотреть в глаза Асгейру все прошедшие дни было так тяжело.
Ненависть съедает изнутри и уничтожает, она опаснее любого яда и любого земного оружия, потому что ранит не физический носитель, а душу, а облегчить брату его мучения Фрейя не могла. Мать бы наверняка нашла и подходящие слова, и советы, и действия, но она... Она была слишком испугана и, как сама считала, слишком слаба. И вместе они застряли в этой клятой всеми асами временной петле неумения друг друга спасти, из которой вовсе не виделось выхода.
Родители показали им значимость семьи, но вместе с силой и поддержкой дали самую большую слабость.

Поддаваясь эмоциям, Фрейя отрывается от матери и, еще раз коротко всхлипывая, обнимает брата, утыкается ему в плечо и еще какое-то время молчит. Они уже разговаривали. Это значит, что сегодня будет принято окончательно решение, на которое более не в силах повлиять никто другой.
И каким бы оно ни было – Асгейру и матери в сто раз тяжелее, чем ей. От этого простого осознание Фрейю накрывает волной стыда за то. что она снова вызывает у них лишнее беспокойство, но бороться с собой уже бесполезно, поэтому ей остаётся просто ждать, ждать и думать о том...
– Что теперь? Что будет дальше?

Нет. Никакого хорошо больше совершенно точно не существует.

+2

7

Гудрун каждому из своих детей обещала, что никогда не допустит, чтобы с ними случилось что-то дурное. И Ньерд ей свидетель, женщина всегда держала свое слово, потому что за детей она готова была перегрызть глотку любому, уничтожить целые семьи, а если понадобится, то кланы и народы, потому что не было на земле такой силы, которая могла бы навредить ее сыновьям и единственной дочери. Ее дети засыпали в своих постелях без страха даже в самые отчаянные времена.

Она перебирала волосы маленького Асгейра посреди клановой войны, сидя с ним в полумраке ночной детской, она забирала Свейна из школы и везла есть мороженое, когда вся страна стояла на ушах из-за предположений о появлении охотников, она терпеливо выслушивала идеи Магнуса относительно нового амулета, когда ей надлежало разрабатывать стратегию завтрашней битвы, наконец, Гудрун расчесывала огненно-рыжие волосы Фрейи и помогала ей выбрать платье в школу, когда страну разрывало безумие либерализма. Ни словом, ни делом, ни единым жестом Гудрун не выдавала своих тяжелых мыслей и своего беспокойства в этот период, потому что она дала слово каждому из детей, что они будут в безопасности. И они были. Все это время.

Гудрун не учла лишь одного. Она не была вечной. Это казалось ей самой очевидным, но детей она никогда к этому не готовила. Не готовила к своей вероятной смерти и неожиданному уходу. Женщина даже подумать не могла о том, с какой силой этой ударит по ним. Вдвойне велика эта сила оказалась, когда ее несостоявшимся убийцей стал ее собственный сын. Тот самый, которому она тоже обещала, что он будет в безопасности. И он мог так не считать, но тоже был. Потому что вопреки злости, которую Свейн испытывал, он не мог отрицать того, что о нем Гудрун заботилась ничуть не меньше, чем об остальных своих детях.

Осознание собственной ошибки больно било по женщине. Но еще больнее по ней били слезы Фрейи, ее всхлипы, ее боль и отчаяние. Равно как и сиплое «матушка», которое прозвучало на пороге комнаты. Гудрун не нужно было смотреть, чтобы понять, что это Асгейр и женщина подняла на него глаза, тотчас же устыдившись собственных слез и своего поведения. Сыну и без того было тяжело в эти часы и в прошедшие месяцы. Не хватало еще, чтобы он взял на себя тяжесть тревог своей матери и единственной сестры.

- Я просто устала, милая, - шепчет Гудрун, оправдываясь за свои слезы, обнимая единовременно сына и дочь.
Лишь оказавшись в этих объятиях, глава дома Ньерда вдруг поняла, как сильно боялась потерять Фрейю с Асгейром, больше никогда не услышать их голосов, больше никогда не встретиться с ними взглядами. Всего лишь минутная слабость. Никто не узнает об этом. Она лишь утешит своих детей и все станет как прежде, их клан вернется к порядку, а их семья вновь найдет твердую почву под ногами. Со смертью Свейна, или без нее.

- Пока мы живы, все можно исправить и привести в норму, - в полголоса говорит Гудрун, размазывает, а затем и вытирает с лица слезы, отрываясь от сына и дочери, понимая, что не может позволить себе быть слабой, когда страдали ее дети, когда под угрозой была ее семья и ее клан. Взмахом руки женщина заставляет дверь захлопнуться, гарантируя, что здесь не окажется никого четвертого. Не хватало еще, чтобы и Магнус с Рагнаром созерцали колдунью в таком виде.

- Асгейр, - в одном слове столько тепла, нежности и расположения, что Гудрун не нужно говорить ничего более. Она смотрит на сына и в глазах ее просьба простить за эти месяцы и за решение, которое она взвалила на его плечи теперь из нежелания подвергать авторитет сына упрекам, не желая делать его братоубийцей. Он был силен, как не был никакой другой человек. Но он все еще был ее сыном. И Гудрун все еще держалась клятвы никогда не позволить никому нанести ему вреда. Колдунья протягивает руку и гладит сына по волосам, проглатывая ком, вставший в горле.

- Фрейя, - полушепотом произносит женщина, зная, как многое довелось пройти дочери, самой уязвимой единице их семьи, в эти дни. Гудрун жаль и ее сожаление все так же отражается на лице. Что она могла сделать? Как искупить вину перед самыми дорогими ей людьми? Женщина знала лишь один способ. Привести все в норму. Такую норму, при которой никто больше и не вспомнит о деянии Свейна, равно как и о нем самом.

- Все будет хорошо, я обещаю вам. Простите, что я оставила вас в самый неподходящий момент. Но сейчас я здесь и мы все уладим, вне зависимости от того, что станет со Свейном, - она не собирается таить от дочери факт вероятной казни среднего из сыновей. Было бы глупым пытаться защитить Фрейю еще и от этого. Она была частью их семьи, их клана и традиции этого клана знала не хуже Гудрун. Предатели, пролившие родственную кровь, должны были знать лишь одну награду. Смерть. Быть может, колдунье надлежало забыть об авторитете сына ради спасения его души и принять решение о казни самой?

- Сынок, что с руками? – она берет его ладони в свои собственные и глядит на костяшки пальцев с беспокойством, надеясь лишь на то, что он тренировал удары не на младшем брате. Гудрун проводит большими пальцами по трещинам, силясь преодолеть порыв и подуть на них, как когда Асгейр был еще ребенком. Но в конечном счете колдунья понимает, что все это пустое и она лишь пытается уйти от вопросов, которые невольно висели в воздухе.

- Вне зависимости от того, будет ли Свейн казнен сегодня, он будет мертв, - выдохнув, как в последний раз, произносит Гудрун, поднимаясь на ноги, и распрямляясь. От нее ждали этих слов, ждали этого приговора. Никто же не думал в самом деле, что она простила Свейна за чудовищное преступление и смерть своей нерожденой дочери? Она не простила этого даже своим братьям.

- Мертв для своих родителей, мертв для своего Рода, для своего клана и своего Бога, - жестче выговаривает она, чувствуя, как с каждым словом что-то рвется внутри. Но боли уже нет. Болеть нечему. Свейн двумя ударами разорвал цепи, которые не смыкаются никогда, - Если он останется жив, он не будет изгнан, но он будет ничем и никем, пустым местом. Не существующий, проклятый, никому не нужный, - Гудрун не знала, что такое лишиться расположения родителей, рода и клана. Для нее это и было смертью. С сегодняшнего дня и до самой своей гибели Свейн будет мертв при жизни, если только Асгейр не решится облегчить его муки.

- Он хотел доказать свою состоятельность, обратить внимание общественности и мое внимание на себя? Он хотел быть услышанным? Сегодня он лишится такой возможности. Он будет среди нас, но невидим. Он будет говорить, но не будет услышан. Он будет совершать поступки, но они ничего не будут значить, - она закрывает глаза, прижимает руки к животу и делает глубокий вдох и медленный выдох, - Ньерд мне свидетель, я бы простила ему покушение на меня, потому что это – акт ненависти ко мне, а значит, наше с ним личное дело. Но он забрал жизнь вашей сестры, которую я даже не смогла предать Ньерду собственными руками, убедившись, что наш отец примет ее жизнь, как принял некогда жизнь вашего самого старшего брата, - слезы снова наворачиваются на глаза, но их Гудрун не стыдится. Потому что горечь за нерожденых детей была с нею всегда, а горечь за почившего ныне Свейна, и вовсе оказалась несравнимой ни с чем.

- Он умрет сегодня. Но мы будем жить дальше. Порой решения кажутся чудовищными, жестокими и неуместными, но они нужны, чтобы мы могли идти дальше. Мы справимся с этим, как справлялись со всем остальным. Он не достигнет желаемой цели, не разобьет нашу семью и не опорочит наш род своим гнусным предательством. Жив он останется физически сегодня, или нет, за все прочее судить его буду Боги. И их кара будет куда более жестокой, чем любая из тех, которую можем предоставить мы с вами, - Гудрун сглатывает очередной ком в горле, убирает слезы с щек и прикусывает губу, заставляя себя собраться.

- А теперь, идите ко мне, - она подзывает к себе детей, обнимает их, как делала, когда каждый из них был еще совсем мал, - Я люблю вас. И я никогда не позволю, чтобы с вами что-то случилось.

+2


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » Свинцовое море