5/09:
на форуме обновлен дизайн, все остальные новости здесь

Lag af guðum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » Свинцовое море


Свинцовое море

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

СВИНЦОВОЕ МОРЕ

Перед паузой на пороге случайной вечности, я хочу сказать тебе, как мы ошиблись с выбором. Нет во мне предполагаемой безупречности, я гомункул, мама, брак, недолюбок, выродок. Не давали защиты и не объясняли правила, я вела вслепую, не чувствуя расстояния. Я не справилась, мама, ты не на ту поставила. И проиграла целое состояние. Состояние ласки и безусловной нежности, вечерней сказки, моей абсолютной нужности. Между нами всегда проклятая центробежная, ты не знаешь, что на той стороне окружности. Ты не видишь, мама, гроза надо мной и молнии. Докричаться бы – связки, как петли дверные, сорваны. Остается идти  - в проем, в тишину, в безмолвие. На семи ветрах идти на четыре стороны.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

http://funkyimg.com/i/2xpzc.gif http://funkyimg.com/i/2xpzb.gif

Участники эпизода: Гудрун и Фрейя
Время и место действия: В доме Ньердов, 2 марта 2012 года.
Краткое описание событий: Помоги мне, мама, научи меня не бояться. Через пару часов случится непоправимое... Нет! Непоправимое уже случилось, и мы падаем в эту бездну снося абсолютно все на своём пути.
В нашем доме поселилась ложь. Кому я действительно могу довериться?


Evanescence – Bring Me to Life (Synthesis)

+2

2

Руки трясутся с такой силой, что Гудрун сложно держать склянку с зельем в ладони.
Она сжимает ее с чудовищной силой и закрывает за собой дверь в кабинет – некогда свой, но теперь по праву принадлежащий ее сыну, исполнявшему свои обязанности регента все это время. Женщина знает, что у нее нет права отбирать его власть главы сегодня, когда он должен принять решение, быть может, самое важное во всей своей жизни.
Колдунья прижимает руки к животу, закрывает глаза, делает глубокий вдох, не торопясь открыть следующую дверь, что вела в коридор, где ее встретит свора – толпа членов их дома, жаждущая хлеба, зрелищ, трагедий и разрешения текущей ситуации. Жаждущая разнести последние вести по всей стране. Жаждущая рассказать друзьям и врагам о том, чем закончилась фамильная трагедия Ньердов.

Гудрун этого не любила.
Ей чужда была эта грубая вульгарщина, сплетни, перешептывания, интриги и подковерные игры. В период своего правления она была терпима к этому, потому что не замечала, попросту не было времени. Теперь она видела все. Видела испуганные глаза тех, кто уже праздновал ее поражение и ее гибель. Видела разочарованные взгляды тех, кто рассчитывал извлечь из этой ситуации пользу. Больше всего на свете она желала свернуть шеи всем и каждому, но знала, что не должна, не имеет на это права, потому что морской двор – ее вотчина, где нельзя творить расправу в обход законов, руководствуясь одними лишь своими желаниями, равно как и нельзя миловать только в угоду им. Именно последний принцип она просила нарушить своего старшего сына.

Гудрун чувствовала боль.
Эта боль заполняла каждую клетку ее тела, как если бы яд, которым был щедро смазан клинок среднего сына, сейчас расползался по венам и заставлял женщину биться в агонии. Вот только как бы колдунья ни силилась, она не могла отличить боли физической от той, которая раздирала ее душу, ее разум и ее сердце. Она в одночасье потеряла дочь, вот-вот должна была потерять среднего сына и была на грани того, чтобы потерять старшего. Гудрун знала, что убийство родичей, убийство братьев – шаг, после которого не будет возврата назад, шаг, который Асгейр никогда не сможет себе этого простить. Женщина не хотела, чтобы он делал этого не ради предателя, который все еще был ее сыном. Ради своего наследника, чья душа навеки вечные будет брошена в огонь, если он свершит то, что велел вершить ему закон.

Боль за каждого из детей для Гудрун была особенно. За каждого из них болело по-разному.
За нерожденых детей ком вставал в горле, тупой болью не давая делать глубоких вдохов, не давая вдохнуть, не давая сказать хоть слова до тех самых пор, пока из глаз не хлынут слезы. Эта боль была вечной. Просто иногда она забывалась, становилась слабее, но она всегда была с Гудрун и женщина знала, что от этой ноши ей никогда не уйти.
За Фрейю всегда ныло в районе солнечного сплетения, там, где по мнению женщины, теплилась ее душа. Боль была ноющей, беспокойной, мешающей дышать и связно говорить. Боль эта расползалась по телу по мере длительности испытываемых дочерью неудобств, страданий, опасностей. Боль эта была сравнима с величайшим ужасом и преодолевалась холодной решимостью защищать своего ребенка, если понадобится, то даже от нее самой.
За Магнуса всегда болело в висках. Боль эта была плавной и усиливающейся, подобно волнам океана, тревожной, стремительной и столь же опасной. Если болело за Магнуса, значит, дела были совсем плохи, потому что он реже всего доставлял матери неудобства, был самым разумным из ее детей, улыбался и боялся доставить Гудрун неприятности. Боль за него была похожа на чувство вечной вины и преодолевалась злостью за их ссоры и недомолвки.
За Свейна болело внизу живота. Эта боль была сравнима с тем, как внутренности наматывают на кулак и боль эта воистину была нестерпимой. Она была похожа на ярость. Такая же раздражающе-алая, застилающая глаза и заставляющая звенеть в ушах. Она преодолевалась волей холодного рассудка, но стоило тискам разума отпустить контроль и Гудрун посреди ночи просыпалась от этой боли.
За Асгейра болело в самом сердце. Гудрун не знала, есть ли у сердца центр, но готова была поклясться, что болело именно там. Боль эта была навязчивой, острой, жестокой, тревожащей и сковывающей. Она была похожа на панику, на самый величайший кошмар, на страх во всех его самых липких и отвратительных проявлениях. На вязкую кровь, что порой капала из его ран. Эта боль преодолевалась только непосредственной близостью сына, уверенностью в том, что в это самое мгновение он в полном порядке.

Сейчас болело везде.
Болью разрывало грудную клетку, скручивало живот, давило виски. Гудрун сложно было думать, дышать и больше всего на свете она желала забиться в угол и зарыдать так, как она никогда не рыдала раньше. Болело за всех и каждого из ее детей. За ее нерожденого много лет назад сына и за погибшую от руки родного брата дочь. За Фрейю, которая осталась здесь совершенно одна и, должно быть, была совершенно растеряна и не готова к происходящему. За Магнуса, который был так далеко от семьи и с которым Гудрун даже не могла поговорить все это время, сказать ему ласкового слова, убедить его в своей любви, несмотря ни на что. За Свейна, чье предательство было непростительным, но было понятым его матерью, хоть и не принятым, потому что принять такое было попросту нельзя. За Асгейра, который был на грани совершения той самой ошибки, которую некогда совершила сама Гудрун, хотя и не собственными руками.

Женщина уже десятки раз задала себе один и тот же вопрос: что она может сделать в этой ситуации? И ответ был одним и тем же раз за разом. Ничего.
Она ничего не могла сделать в этой ситуации, потому что любое ее действие могло навредить ее детям. Помиловать Свейна в обход решения Асгейра? Поставить наследника под удар, убедить окружающих в том, что власть Гудрун над ним первична по отношению к власти самого сына над всем кланом. Разрешить Асгейру казнить Свейна? Потерять среднего сына навсегда. Немедленно встретиться с Магнусом, рассказать ему обо всем и попросить вернуться домой, чтобы поучаствовать в семейной трагедии? Вздор. Эгоистичное желание эгоистичной женщины, заботящейся о себе, а не о сыне. Приказать найти Фрейю, прижать ее к груди и убедиться в том, что она в порядке? Как она могла быть в порядке, оставленная здесь одна среди всего этого безумия?

Видит Ньерд, каждый шаг дается главе дома с огромным трудом. Она открывает дверь из приемной и идет, буквально заставляя себя двигаться и держать лицо среди многочисленной толпы, чьи глаза выражали разные эмоции и, безусловно, была среди них и безусловная верность. Впрочем, все они, вне зависимости от политических предпочтений, склоняют перед нею голову, когда Гудрун идет по бесконечно длинному коридору, преодолевая свои страдания. Ей кажется, что поворот к лестнице на третий этаж никогда не настанет, но вот она уже опирается на периллу и медленно ступает наверх.

Их с Рагнаром спальня встречает женщину безупречной аккуратностью, не свойственной привычным дням. Только захлопнув за собой дверь, Гудрун облокачивается на нее спиной и трясущимися руками достает восстанавливающее зелье, залпом выпивая его до дна. Женщина все ждет, когда сердце ее забьется ровно, но этого не происходит ни секунды, ни минуты спустя. Зато слезы из глаз хлынут тотчас же, как до разума дойдет, что она здесь совершенно одна. Раздражающе нелепой покажется обстановка комнаты, такая чистая, такая спокойная, такая аккуратная. На пол полетят все предметы со стола, книги, фотографии, в ход пойдет телекинез, а потому полетит люстра, тумбы, стулья. Из носа Гудрун вновь пойдет кровь, потому что она еще слишком слаба после ранения и, поняв, что дар попросту больше не действует, колдунья упадет в заветный угол, заливаясь слезами и захлебываясь в рыданиях, как если бы она желала выплакать сейчас всю свою боль и все чувство безысходности.

+1

3

Четыре месяца абсолютного безумия, повторяющегося изо дня в день. Четыре месяца того, что в христианской библии названо адом. Четыре месяца пустоты.

Фрейя, наконец, повзрослела, в первые же часы после того, как кинжал Свейна легким движением вошёл в плоть её матери. Дважды. Он ударил дважды, не в силах бороться с трусостью, и тут же сбежал.
Она хотела бы поделить боль с Гудрун пополам, но страданий ей облегчить не могла.

Все первые дни Фрейя не отходила от постели Гудрун, пугая своим абсолютно выжатым видом целителей и смертных докторов, приглашенных для того, чтобы излечить ее мать. Она молилась, вспоминая сотни обращений к Богам, она не желала верить в произошедшее и знать, что происходит за стенами спальни, переоборудованной в больничную палату.

Первые недели Фрейя не появлялась в университете, не отвечала на звонки и, буквально, не показывала и носа из своей комнаты, отказываясь разговаривать с кем либо, кроме слуг, эльфов и, довольно редко – Сигмара. Всем прочим, включая отца и любого из братьев, попытки подойти поближе и поговорить грозили быть лишенными воздуха или, что еще проще, быть спущенными с лестницы. Даже не пытаясь контролировать свою магию, за эти дни она перебила всю доступную ей посуду, а также, кажется, чуть не убила нескольких горничных, попытавшихся сделать ей замечание по поводу беспорядка. Впрочем, на их мнение и проблемы Фрейе было абсолютно наплевать, ей хватало своих.

За первые месяцы после покушения Фрейя разучилась улыбаться и совершенно расхотела с кем бы то ни было дружить. Если предать могут самые близкие, разве можно кому-то доверять? В таком случае, если больнее всего бьют самые дорогие люди, именно от них и предстояло избавиться. Большинство бороться даже не пытались. У кого-то на это не было ни малейшего шанса.
Бесконечная череда ободряющих улыбок выводила из равновесия, а каждого, кто смел задавать вопросы, хотелось проклясть не раздумывая. Но Фрейя, научившись думать, больше не могла от этого отказаться.

Она не понимала, толком, от чего именно её сердце разрывается на части. Она потеряла младшую сестру и оплакивала ее часами, забиваясь в угол между кроватью и подоконником, заставляя дрожать стёкла от бьющейся в них бури, снова и снова выжигая себя изнутри. Она впервые видела страх в глазах старшего брата, единственного, кто, пожалуй, действительно никогда не показывал своих переживаний так отчетливо, и от этого ужас накрывал ее с головой во сто крат сильнее, чем когда-либо прежде. Она чувствовала саму смерть, обнимающую за плечи Свейна, запертого в подвале поместья, и хватала его за руки, пытаясь согреть их и надеясь вернуть ему былую человечность, ныне фальшивую и подмененную истинной чудовищностью. Она видела, как постепенно угасает жизнь в глазах отца, и чувствовала себя бесполезной и безнадежной, каждый раз заходясь в беззвучных рыданиях, стоило ему выйти за дверь ее покоев.
В этом огромном доме не было теперь такого места, в котором она бы чувствовала себя в безопасности, а тот, кто предыдущие двадцать лет руководил ее жизнью, рядом теперь не было. Возможно, худшей ошибкой Гудрун в отношении воспитания младшей дочери было то, что она позволила ей быть опекаемой и слабой, ведь теперь, не имея за спиной опоры, Фрейя не знала, как ей вообще существовать.

Фрейя бледнела на глазах, заканчивая каждый вечер порцией успокаивающего зелья. Петрина приходила, не спрашивая ни у кого разрешения и не стуча, в ее комнату, обыскивала тумбочку и шкафы и десятками выбрасывала полные склянки в мусорное ведро, запрещая ей даже прикасаться к лекарствам, которые идут только во вред. Но целители не имели права Фрейе отказывать и к ночи она, залпом выпивая неприятное пойло, снова могла уснуть. Лучшая подруга возвращалась снова и снова, не боясь ни ударов, ни крика, убаюкивая Фрейю в своих руках и давая ей на доли секунд почувствовать себя снова живой, проводя в доме Ньерда столько времени, что, спустя месяц, прислуга начала считать ее своей. Петрина не просила ничего объяснять, в отличие от многих прочих, и этим уже заслуживала уважения, которого ей, пожалуй, прямо сейчас Фрейя дать не могла. А сама Фрейя с каждым днём мучительного ожидания, кажется, сходила с ума.

Она миллион раз стояла перед Асгейром, заходясь то в крике, то в мольбах, оттягивая тот час, когда все они должны будут расплатиться по своим грехам и в тот же час повесить тяжелым ярмом прямо на душу новый, куда более страшный. Фрейя жутко боялась, что, уничтожив все вокруг, старший брат перейдет на самого себя, а до этого оставалось полшага и она позволяла срываться на себя, сама начинала скандалить, подбирала тысячи аргументов, просила, наконец, и Асгейр сдерживал зверя в себе, позволяя им всем еще немного потерпеть.

Фрейя перестала быть той, кем ее видели окружающие годами: смешливой и открытой девочкой, для которой не существовало, по сути, ни проблем, ни болезней, ни самой смерти, как таковой. Она разучилась складывать губы в бесполезные улыбки, за четыре месяца привыкнув, наконец, скрывать эмоции на сотню замков внутри, и это для многих сделало ее чужой. Ей понадобится ещё уйма времени, чтобы снова поверить в то, что не в каждом человеке внутри сидит его гнилая копия, скрытая за маской добродушия. Она боялась доверять, потому что самый дорогой человек её уже обманул.

Гудрун сотни раз обещала, что никогда ее не покинет, не оставит ее здесь одну, и что теперь? Где ее хвалёная материнская забота? Лежит вместе с ней в коме, готовая в любой момент испустить дух?
Мать не была ни в чем виновата, но теперь Фрейя знала, что даже это было ложью.

Она не ненавидела никого, и вместе с тем ненавидела каждого из окружающих: кого-то за слабость, кого-то за бездействие, кого-то за подлость и злость. Но больше всего она ненавидела саму себя, за стынущий в жилах страх, за жидкий свинец, спускающийся по венам вместо крови, за каждую скатывающуюся по щеке слезинку. Фрейя не справилась, и пусть, спустя какое-то время, она всё-таки научилась хотя бы пытаться скрыть свою боль за тяжелым дубовым массивом двери в старую спальню, она все равно чувствовала себя проигравшей, ненужной и лишней здесь, в доме, где её слова могли быть услышаны только тогда, когда она их выкрикивала.

За день до начала марта Фрейя пообещала себе постараться отпустить страх, но не смогла сдержать обещание даже на несколько дней.
Впрочем, в этом уже не было ее вины.

Гудрун ожила. Воскресла, вышла из комы, проснулась от затянувшегося сна. В ночь с первого на второе марта, мать Фрейи открыла глаза и впервые за долгое время вздохнула полной грудью. Только боли это, почему-то, принесло больше, чем облегчения.
Когда слуги сообщили, что госпожа вернулась к жизни, когда из спальни матери вышла тётушка Эльва, сопровождаемая старым жрецом Хель Торстейном, а вместе с ним еще несколькими целителями клана своего супруга, когда в дом, спустя, казалось, секунды, хлынуло множество людей, верных Ньерду и той, что представляла его интересы в срединном мире, Фрейя не почувствовала ожидаемого облегчения. К рассвету на ногах был весь клан, а она все еще не торопилась выходить из своего укрытия, найденного в застенке родительской библиотеки, не готовая к тому, что сейчас увидит или услышит. Гудрун жива, и значит сегодня, именно сегодня и ни днём позже, должно было решиться всё. Ими не управляли Боги, предоставляя сделать выбор самим, и выбор этот мог либо стать верным, либо разрушить каждого, кто окажется так или иначе к нему причастен.

Спальня Рагнара и Гудрун находилась буквально через стену, и когда тишину «её места» разрушает хлопок двери, колдунья вся сжимается, ожидая что кто-то ворвётся и в её убежище, но этого не происходит. Следующие десять или двадцать минут, которые могли бы оказаться как часом, так и наоборот сущими секундами, Фрейя почти не дышит, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит. Она не находит в себе сил мешать, не считает, что имеет на это права, но к тому моменту, как, наконец, решается подойти к двери и распахнуть ее, уже точно знает, кого увидит внутри.
Более тысячи раз Фрейе указывали на то, как она не похожа на свою мать, но сейчас перед ее глазами оказывается картина, разбивающая этот постулат вдребезги, ведь Гудрун пытается спасти себя ровно также, как защищалась от внешнего мира её дочь, оставшись наедине с собой: разрушая идеальные границы и чётко выстроенные формы, непростительно больно давящие на воображение и бьющие по глазам. Фальшивые. Точно также бессменная глава клана забивается в угол, теряя самообладание и закрываясь от людей захлопнутыми дверьми.

Шумно вдыхая воздух и сдерживая слёзы, Фрейя шаг за шагом продвигается по тем  развалинам, которые часом ранее были родительской спальней, отпинывает подошвой обломки мебели и осколки хрустальной люстры, для того чтобы сесть перед матерью и, сжав губы, поднять, наконец, на нее глаза.
– Мама...
Можно ли, в самом деле, назвать слезы, рвущиеся вон из глаз, слабостью? И не в том ли сила, чтобы позволять себе показывать свои истинные эмоции? Фрейя не знала, но сдерживать рыданий больше уже не могла.
С новой силой хлынули из глаз слёзы, будто бы она, действительно, выплакала ещё не всё то отчаяние, накрывающее её с головой.
– Мама!

0


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » Свинцовое море