5/09:
на форуме обновлен дизайн, все остальные новости здесь

Lag af guðum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » a spailpín a rún


a spailpín a rún

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[AVA]http://i.imgur.com/bsY2Ve6.gif[/AVA]

"a spailpín a rún"Го­ворят /но еще не точ­но/, что ник­то не уй­дет жи­вым. Все за­кан­чи­ва­ет­ся точ­кой, как от­вер­сти­ем пу­левым. Смот­ришь – край обож­женный алым об­ве­ден, в глу­бине лис­та от­пе­чат­ка­ми паль­цев ста­ла на­ша об­щая пус­то­та.
Все сво­бод­ны, ник­то не плен­ник, участь из­бран­ная лег­ка.
На­казанье за прес­тупленье – от­лу­чение от кур­ка.
• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

http://i.imgur.com/WgCznWn.gif

Участники эпизода: Gudrun Njörðrsdottir & Bróðir Lokisson
Время и место действия: 1974, Исландия.
Краткое описание событий:
- Ты готова?
- Да.

Отредактировано Bróðir Lokisson (2017-08-12 03:15:30)

+2

2

Ценность главы клана измерялась его умением выходить сухим из воды и выводить за собой своих людей. Гудрун была хороша в этом долгие и долгие годы, во многом не только благодаря себе, но и своему окружению, своему мужу, своим советникам и близким людям. Война ее с домом Тора в этом смысле никогда не была исключением. Они наносили друг другу удары один за другим, и каждый раз дому Ньерда удавалось выстоять. До настоящего момента, потому что дело вышло за пределы детских игр, когда Гудрун не обнаружила своего младшего сына за уроками в библиотеке, не нашла его в саду, не обнаружила в лаборатории. Магнуса и след простыл, прислуга его не видела, телохранителей никто не мог найти.

Конечно, Гудрун перевернула в поисках сначала весь город, а затем все побережье, столицу и половину страны. Конечно, она искала его у друзей, родственников, пыталась найти ответы благодаря спа и трясла своих вельв, чтобы они сказали хоть что-нибудь. Конечно, она не спала ночами, кричала на мужа и не могла успокоиться, не внимания обещаниям непременно найти Магнуса. Какая мать сможет сохранять спокойствие, когда ее дитя в опасности? Гудрун уж точно не могла и даже Асгейр, свет ее очей, не мог отвлечь женщину от тягостных мыслей, хотя все они знали, что будь он на месте брата и мать бы уже перегрызла глотки всем врагам, лишь бы найти его.

За Магнуса Гудрун тоже перегрызла бы глотку любому, как и за каждого из своих детей. С небольшой разницей в том, что у женщины не было никаких оснований полагать, что сын находится в руках врагов. Ни предупреждения, не требований, ни угроз не было вот уже два дня, и дочь Ньерда в крайней степени сомневалась в том, что будь это ублюдок, возглавляющий дом Тора, он бы молчал столько времени. Для чего? Он бы либо кичился убийством, прислав Гудрун голову ее ребенка, либо требовал бы от нее решительных действий в обмен на свободу мальчика. Но совершенно точно не молчал бы, не ждал неизвестно чего и неизвестно с какой целью.

Они искали везде. При помощи совершенно различных средств и способов. К поискам подключили даже полицию смертных, Гудрун сама разговаривала с губернатором и обещала ему любую магическую помощь, если только мальчика найдут живым и невредимым. Искали все: дом Ньерда, смертные, дом Одина, дом Хель, дом Эйр, некоторые каратели и члены Совета. Гудрун с Рагнаром возвращались домой за полночь и то только потому что ночью поиски были совершенно не эффективны и приводили к высокой травматичности. Дома женщина злилась на себя, на окружающих, на мужа. Она бы убила телохранителей сына собственными руками, но они уже были мертвы – тела их вынесло приливом и даже дураку было ясно, что это – не случайность. Хотя бы потому что оба мужчины были из дома Ньерда, а членов дома Ньерда океан не убивал.

Гудрун ждала. Она знала, что если ребенок в руках дома Тора столько времени, до сих пор жив и дышит, значит,  у ублюдков были на него особые планы. И женщина непременно узнает – какие именно. Узнала она, впрочем, гораздо быстрее, чем ждала этого. На вечер третьего дня ей пришло письмо от главы дома Тора с вполне явными требованиями, которые, впрочем, всем участникам этой ситуации казались неисполнимыми. Всем, кроме самой Гудрун.

Поймать и убить главу дома – любого дома, но в особенности домов, владеющих боевой мощью, было не так уж просто, а если говорить откровенно – практически невозможно. В противном случае, и Гудрун, и ее извечный враг давно были бы мертвы. Но они оба были живы и потому требование ублюдка было женщине совершенно ясно: ее жизнь в обмен на жизнь ее сына.

Это даже не обсуждалось. В вопросе подобного толка женщина не собиралась прислушиваться к мужу, советникам, сыну и кому бы то ни было еще. Ей предложили сделку и Гудрун готова была на нее пойти. Свое решение она, разумеется, не озвучивала, зная, что муж скорее запрет ее в темнице их поместья, а замок дома Тора возьмет приступом и вытащит их сына, но ответное письмо отправила часом позже, предлагая встретиться грядущей ночью.

Ночь выдалась тихая, лунная и звездная и в весенней прохладе Гудрун неторопливо шла к месту назначения, кутаясь в темно-синий плащ, под которым белое платье явно выдавало все то оружие, что женщина имела при себе. Вооружена она была действительно до зубов и глупым было бы ожидать, что глава дома придет как-то иначе. Колдунья смирилась с той участью, что ее ждет, но, как и всякий человек, она все еще лелеяла надежду на благоприятный исход. Быть может, если торовский ублюдок будет в одиночестве, здесь все и решится: она убьет его, заберет сына и положит конец многолетней вражде, которая уж точно не стоила жизни ее детей.

Эйнар, впрочем, пришел не один. Конечно, с ним была вся его свита, но Гудрун все еще верила в то, что сможет расправиться и с ними. Она была послушна требованию и пришла в полном одиночестве просто потому что боялась, что мерзавец навредит Магнусу, если она ослушается. На половине пути, в полном обзоре смеющихся мужчин Гудрун останавливается, давая понять, что хочет получить своего ребенка сейчас и ни минутой позже. Следует отдать Эйнару должное, он сдерживает свое обещание и уже через пару минут рядом с колдуньей стоит ее Магнус, который говорит какие-то глупости и благодарит мать за спасение, как если бы она в самом деле могла и имела право поступить иначе.

- Ты в порядке? – она гладит его по русым волосам, осматривает с ног до головы, убеждаясь, что сын невредим и ничто ему не угрожает, - Тебя не обижали? Они не причинили тебе вреда? – Магнус качает головой, обнимает мать и клянется больше не убегать от телохранителей и вести себя хорошо. Гудрун улыбается и велит сыну слушаться отца, не быть к Рагнару слишком строгим и поддерживать братьев. Юноша кивает, хотя не в полной мере понимает, что происходит. Дочь Ньерда целует его в висок, обнимает в последний раз, а затем вешает на его шею медальон и заставляет сжать его в руках, как можно крепче. Едва сын это делает, фигура его растворяется в пространстве.

Конечно, она сопротивляется. Палит из пистолета и даже ранит одного ублюдка, сломает нос другому, засадит нож в бедро третьему, но силы слишком явно неравны. Гудрун знает, что ей не остается ничего другого, кроме как биться, потому что это – последний ее шанс на жизнь, на будущее и на свободу. Шанс этот призрачный и исчезает он в тот самый момент, когда глава дома Тора бросает ее на сырой пол темницы неприступного поместья.

Он бьет ее по лицу. Много, долго, до тех самых пор, пока Гудрун не в силах становится держаться на ногах и дальше. Кровь заливает лицо, глаза, белое платье, капает на пол, колодки, блокирующие способности, разъедают кожу, стирают ее в кровь и доводят до исступления, но Эйнар не останавливается, продолжая бить ее по животу, спине, рукам, не разбирая фигуры и не стремясь пока причинить как можно больше страданий, что, впрочем ненадолго, потому что пытки, насилие и грань смерти станут для женщины близкими спутниками на все ближайшие дни.

Гудрун сложно примириться с неизменностью смерти, с тем, что из этого места ее не спасет ровным счетом никто, а потому большую часть времени, которую она способна проводить на ногах, женщина заставляет себя думать головой, считать часы и дни, просчитывать возможности. Она хотела выбраться отсюда, она намеревалась это сделать, вопреки кажущейся невероятности почти любого плана. Не было ничего невозможного, Гудрун вынуждена была верить в эту утешающую глупость, потому что ничего больше ей не оставалось. Дисциплина ума не позволяла сходить с ума, а постоянная боль отрезвляла, хотя то и дело срывала с губ женщины душераздирающие вопли каждый раз, когда кожу разрезало лезвие, или сжигал до самого мяса раскаленный металл.

Они приходили три или четыре раза на дню. Без какой-либо системы, по своему собственному усмотрению с одной конкретной целью: превратить ее жизнь в ад, полный бесконечных страданий, что, в конечном счете, неизменно должно было привести Гудрун к смерти. Никто не пытался сделать вид, что она выживет, никто не давал ей шансов и чем дольше женщина здесь находилась, тем лучше она понимала, что шансов еще хоть раз увидеть океан, у нее чрезвычайно мало.

Когда они изнасиловали ее впервые? Гудрун не была уверена, но кажется, это был вечер первого дня, ровно сутки с тех пор, как она попала в лапы ублюдкам. Ей было мерзко от самой себя, от своих слез, от своего отчаяния, от ощущения чужих липких прикосновений, которые не удавалось оттереть, хотя колдунья терла кожу до самого мяса, причиняя страдания тем частям тела, которые не были тронуты изуверами. Это повторялось. Не единожды. В конце концов, Гудрун перестала вести счет, потому что знала, что это лишь сильнее приближает ее к безумию. Если она выживет, они все ответят ей за это и еще неизвестно, кто из них больше пожалеет. Если нет, то ей не придется мучиться воспоминаниями и отвращением к самой себе всю оставшуюся жизнь.

Это тянулось бесконечно долго. Кровь, боль, пытки, изнасилования, болтовня Эйнара и снова все по кругу. Гудрун ничего не ела, боясь, что в еде будет отрава и пила с большой осторожностью и то только потому что знала, что в противном случае ей не выжить и надеяться будет не на что. В одну из таких мыслей, она расхохоталась на всю темницу и смеялась до хрипа минут десять, до смерти напугав своих охранников. Можно подумать, что если она будет пить воду, ей и в самом деле удастся что-то изменить.

Впрочем, изменить ей действительно кое-что удалось. Это был четвертый день заключения по словам ублюдка Торсона, когда к ней пришел кто-то из ее родственников. Еще прежде, чем ублюдок дотронулся до нее, женщина накинула ему на шею петлю из цепи на своих же оковах и придушила его настолько, чтобы мужчина, а скорее, мальчишка, лишился чувств. Стоило ли говорить, что к этому времени ненависть переполняла Гудрун и она позволила себе размозжить голову ублюдка, прежде чем попытаться сбежать?

Они ее поймали. Чертов мерзавец оказался двоюродным племянником главы и то, что осталось от его черепа не напоминало человека даже очень отдаленно. С Гудрун сделали совершенно то же самое с небольшой разницей в том, что она все-таки осталась жива и вновь брошена в темницу, камеру, откуда выхода ей было уже не найти.

Это не было отчаянием, но ночь шестого дня заставила ее поверить в то, что все это – и в самом деле конец. Бессмысленный, бесславный и, в общем-то, довольно глупый. Она рассчитывала завершить свою жизнь совершенно иначе, а теперь была вероятность, что в Вальгаллу ее не пустят, если только Гудрун не погибнет в бою с каким-нибудь ублюдком, пытаясь бежать. Все дальнейшие ее планы были направлены именно на это и, обдумывая вероятность такого исхода, женщина приняла наиболее удобную полусидящую позу на холодному полу, при которой боль была не такой сильной, прикрыла глаза и представила перед собой бушующие волны океана. Вскоре эти волны забрали у нее последние силы и Гудрун погрузилась в тяжелый, болезненный и тревожный сон без сновидений.

+2

3

[AVA]http://i.imgur.com/bsY2Ve6.gif[/AVA]Во всём была своя грань.
В войне – выжженные поля и тысячи разбросанных по земле костей. В бизнесе – проигрыш оппонента или его полное уничтожение. В любви – смерть того, кого любишь всем сердцем.
Но какой была грань в жажде мести?

Бродир редко обращал свой взор на происходящее внутри других кланов. Его не заботило и не должно было заботить их благополучие, их бесконечные игры и перепалки, желания доказать, что они правы и эта правда единственно верная. Ему было безразлично, когда консерваторы обращались к нему на Советах, пытаясь убедить в правильности их мыслей, желая заручиться поддержкой еще одного главы. Он с легкостью менял свою точку зрения, смеялся им прямо в лицо и они это принимали. Им приходилось принимать, пока они, так или иначе, оставались на одной стороне.

Была ли эта сторона верной, приносила ли она пользу Локи, несла ли выгоду? Бродир не знал наверняка. Никто и никогда не узнал бы этого, но на собраниях вновь и вновь звучали въевшиеся всем слова «так нужно». Так нужно Богам, так нужно Исландии, так нужно им самим. Смешно было думать, что каждому клану этой страны подходило одно и то же, за исключением разнородности обрядов. Потешно было и то, что каждый дурак понимал, что в словах либералов зрело зерно – колдуны выродятся и пропадут. Потому извечное противостояние старого с новым Бродира волновало мало.

И весть, что Торы вновь воюют с Ньердами Бродира лишь рассмешила. Это происходило едва ли не каждый год, едва ли не каждый год они клялись растоптать друг друга и извести как род. Всё началось так давно, что Локисон уже и не вспоминал, что послужило началом борьбы. Махнуть рукой на перетягивание каната было и от того проще, что причина угодливо лежала на поверхности – у кланов слишком разные взгляды. Пока новость о том, что третий наследник Ньерда пропал, не сотрясла Исландию вместе с гневом его матери.

- Они нашли мальчика?

Арнора не любила политику и редко лезла в вопросы такого характера. Поначалу, как только известие о его пропаже разошлось по домам, все решили, что мальчишка, играя, убежал сам и его быстро найдут. Но прошел день, за ним еще один, а мальчик так и не вернулся. Разыскивающие его кланы были и в их городе, и Нора помогала им лично. Как мать, а не супруга главы.

- Нет.

Ответ был одним и тем же. Он не сменился и днем позже. Бродир смотрел на своих сыновей, на пока еще юных двух мальчиков, и стискивал зубы до скрежета.

У всякого действия была своя грань.
И в тот год они перешли ее, вовлекая в распри детей.

Следующее утро было тому подтверждением. Гудрун, женщина, к которой он не испытывал ни симпатии, ни злости, отдала себя в обмен на жизнь сына. Все кланы узнали об этом – все до единого поняли, что состоялась сделка на смерть, и многие лишь отвели взгляд. Разве что некоторые дружественные Ньердам дома поклялись отомстить. Но это было бездейственно – слова оставались словами, и никто по прошествии шести дней не был уверен, что женщина выжила. Лишь только мальчик вернулся домой целый и невредимый, с чувством вины, которое будет пожирать его вечно.

- Так это правда? Все эти слухи? То, что Эйнар орал во всё горло?

«Вы бы знали, какая она на вкус! Рагнару досталась хорошая сучка. Вот только стонет она уж больно сопливо». И гогот, перерастающий в лающий смех.

- Да.

Ответ оставался одним и тем же. Снова.

Бродиру, вопреки всему, не было ее жаль. Он не знал Гудрун хорошо, но и этого знания было достаточно для того, чтобы ее не жалеть. Жалость такой женщине была не нужна, и Локисон лишь посмеивался, представляя, скольких она успела убить и покалечить даже в плену. Назвать главу дома Ньерда «веселой» язык бы не повернулся, но она как минимум была «занимательной». И наверняка стала большой проблемой для Торсона, расплескавшего свою гордость направо и налево.

Бродир давно вел с Эйнаром дела. Последний даже считал, что они с Локисоном нечто вроде приятелей, забывая одну важную вещь – Локи не водят дружбы. Не заводи друзей, тогда у тебя не будет врагов, а Локи и будут первыми, превратившимися в предателей. Торсон был нужен Бродиру, пока мешками поставлял уцененное зерно, и Локисон перевозил его окольными путями по собственным клубам и оставшиеся части перепродавал втридорога. Они со звоном стучали бокалами, пили за очередной выгодный (как Эйнару казалось) договор поставок, и Бродир улыбался ему, подкидывая шутку за шуткой. Ему даже не приходилось врать, цена, которую предлагал Бродир, и впрямь была неплохой, но стыдливо низкой для рынка таких объемов. Вот только Торсон понятия не имел, что Бродир не просто снабжает ночные клубы свежими «гренками», а получает большие деньги за алкоголь. И пока счета Локисона крепли вот уже несколько лет, Бродир продолжал жать Эйнару руку.
И ничуть не удивился, получив от него приглашение на тот самый шестой вечер.

- Куда ты?

У Норы потрясающе мягкий голос. Она касается ладонью его плеча, и Бродир едва не посылает Эйнара к черту, подумывая остаться с женой этой ночью. Но она протягивает ему часы и разные любимые безделушки, многие из которых были далеко не магическими.

- Не знаю, что ты затеял, но будь осторожен с любым из своих шоу. Я быстро найду себе нового мужа, конечно, но мальчики могут расстроиться…

Бродир посмеивается и щелкает ее по носу, закрывает за собой дверь в спальню и выходит из дома затемно. Опаздывает, но он и не девица перед свиданием.

У особняка Эйнара его встречает охрана. Огромный дом, окруженный садом и высоким забором, не вызывает у Бродира никаких чувств. Безвкусица, разве что, постройка ради постройки, богатство ради богатства. Локисон бывал здесь неоднократно, и всякий раз люди Торсона задерживали его у входа, но сегодня он уже второй раз цедит им, что приехал по приглашению. И если они не пропустят его прямо сейчас, то он будет вынужден объяснить им, что значит доброжелательно принимать гостей.

- Прости, дружище, вынужденные меры предосторожности. Пока эта дрянь у нас и мы не выбросили ее куда-нибудь в океан в объятия к праотцу, - Эйнар громко смеется и похлопывает Бродира по спине, рукой приглашая в гостиную, - располагайся. Виски, бренди? Может быть арманьяк Шабо? Приятель привез из Франции, завел там роман с иностранкой, говорит, они куда горячее наших женщин.

Его смех продолжает звучать в комнате, пока он открывает бутылку и в красках рассказывает о похождениях друга. Бродир подпирает щеку рукой, свободной ладонью принимает стакан и изредка кивает, помешивая жидкость легкими круговыми движениями.

- Так и поехал бы сам. Завел бы себе любовницу, мог бы и привезти ее, - Локисон усмехается, салютует стаканом в сторону Торсона и под его ответный кивок выпивает содержимое, - неплохой.

- Не мой удел тебе врать, - Эйнар откидывается на диван и жестом указывает прислуге наполнить стаканы вновь, - а насчет женщин… пока мне хватит и этой твари.

- Она всё еще жива?

Торсон не называет Гудрун по имени, как будто его просто не существует. Бродир улавливает и тон его голоса, которым обычно говорят о скоте.

- Я растягиваю себе удовольствие. Могу и показать ее, кстати, ты же любишь подобного рода представления.

Бродир не припоминает такой любви за собой, но согласно кивает и усмешка лживо застывает у него на губах. Эйнар откладывает бокал, довольным хлопком смыкает ладони и пересекает гостиную. Локисон следует за ним вместе со стаканом, полным алкоголя, и оглядывается по сторонам, пока Торсон снова несет какую-то чушь и довольствуется короткими ответами.

Когда они спускаются вниз, вонь бьет Бродира в нос, и он не сдерживает своего омерзения. Запах, смешанный с грязью немытых тел, мочи и затхлости, сбивает с толку, и Локисону требуется минута, чтобы восстановить дыхание. Отвратительно грязные стены и холод, нетипичный для этого времени года. Магия?
Их шаги заглушаются от толстого слоя земли под ногами, и Бродир начинает чувствовать другой запах. Кровь, размазанная по прутьям, пахнет по-новому отвратительно. Он забывает о том, что держит в руке бокал, не слушает Эйнара и только смотрит – настолько внимательно, насколько это возможно.

И тогда он видит ее. Изувеченную, с ободранной кожей и потускневшими жидкими волосами. Ее тело больше не напоминает ему тело сильной женщины – она похожа на обтянутый кожей трофей, принадлежащий ее победителю.

- Вставай, тварь, - Эйнар кивает ее охранникам, и они открывают клетку, пиная Гудрун в живот, - вот же мразь. Одолжишь?

Торсон выхватывает стакан у Бродира и выплескивает жидкость в лицо женщине, ожидая, как алкоголь обожжет раны.

- Поприветствуй гостя! Ты же воспитанная дрянь.

Он хватает цепь и с силой вздергивает ее, заставляя женщину встать. Он бы и пнул ее, чтобы она поклонилась, но Бродир делает шаг вперед и равняется с ней.

- Как тебе, а? Хорошо я поймал эту сучку?

Бродир смотрит женщине прямо в глаза и в эту же секунду с улыбкой отвечает:

- Блестяще.

Отредактировано Bróðir Lokisson (2017-08-30 18:20:02)

+2

4

Гудрун видела свою смерть иначе.
Она тысячу раз представляла, как передаст свою душу в руки Владыки и ни один из этих вариантов не был таким отвратительным, бессмысленным, полным жестокости, но лишенным доблести всецело. Она должна была погибнуть в бою с именем своих Богов на устах, прославляя их и веря до самого последнего мгновения. Здесь же ей упрямо казалось, что Боги ее покинули, в том числе Ньерд. Морем в темнице не пахло даже отдаленно, а шум волн, под который она засыпала в собственном поместье, в темнице заменяли чужие стоны, мольбы о помощи, звон колодок и тяжелые шаги палачей. Владыка ее оставил? Или он испытывал ее веру, ее мужество перед смертью? Гудрун была мужественна. Отдавая свою жизнь не во имя абстрактной идеи, но ради жизни сына, его благополучия и спокойствия, она сохраняла достоинство и силу, насколько это вообще было возможно в ее положении и готова была поклясться, что ни словом, ни делом, ни мыслью не посрамила ни свой клан, ни своего Бога, ни своих великих предков.

Но Эйнару, конечно, было на это наплевать.

Он ненавидел ее не за убеждения, не за силу, или ее отсутствие, не за верность Ньерду и даже не за ее предков. Он ненавидел ее за поступки, за дела, которые вставали ему костью в горле, не давая покоя ни днем, ни ночью, когда он видел роковую ночь убийства своих родителей и так и не смог примириться со случившимся.

Вопреки возможным ожиданиям, Гудрун не было жаль. Она не жалела ни о том, что перерезала глотку его матери, ни о том, что он стал этому свидетелем, ни о том, что сошла с ума его сестра. Ни о чем. Дочь Ньерда знала, за что именно она платит такую высокую цену, но даже если бы ей выдалась сейчас возможность повернуть все вспять, она позаботилась бы только об одном: о том, чтобы убить его еще мальчишкой, отправить вслед за родителями и навсегда положить конец этому растянутому в вечности безумию.

Гудрун не пытается сдержать крика боли, потому что только идиоту здесь было бы непонятно, как сильно болит каждая мышца и каждая клетка тела, как даже вдохи разливаются по жилам огнем, напоминая о том, что женщина еще жива и еще способна что-то чувствовать. Муж как-то говорил ей, что после многочисленных ранений, сражений и пережитой боли, перестаешь так остро реагировать на новые повреждения. Когда они встретятся в Вальгалле, она расскажет ему, что это все вздор. Боль была чудовищная, от нее перехватывало дыхание и у Гудрун немыслимо много сил и времени ушло на то, чтобы подняться на ноги и встать ровно. Ровно настолько, чтобы смотреть Торсону прямо в глаза и сдерживать себя от глупостей. Первое время Гудрун не отказывала себе ни в чем и огрызалась на каждую его реплику, но сейчас ей было слишком паршиво, чтобы тратить на это силы. Женщина мутным взглядом оглядела темницу и поняла, что мерзавец пришел не один. Привел друга? Напыщенный болван.

С Бродиром Локиссоном они были знакомы очень посредственно. Все главы домов в той или иной степени были вынуждены пересекаться в Совете, обмениваться мнениями, вступать в конфронтацию, или напротив, заключать союзы. Гудрун не припоминала, чтобы нечто подобное происходило между нею и главой дома Локи. Потому что дом Локи вообще не торопился высказываться, заключать пакты и принимать решения. И порой глава дома Ньерда даже завидовала Бродиру, потому что сама она так не умела. Обладая слишком горячим нравом, вспыльчивостью и изрядной самоуверенностью, Гудрун успела смести все на своем пути, пока Локи принимали решение. Это порой играло с нею злые шутки.

А теперь?

Теперь Гудрун ничего не чувствовала. Совсем ничего. Она сомневалась, что Бродир сам изъявил желание посмотреть на пленницу, сомневалась, что он тронет ее хоть пальцем, сомневалась в том, что ему вообще это интересно. Хотя с домом Локи никогда нельзя быть уверенной наверняка.

- Здравствуй, Бродир, - ее хриплый голос начисто лишен интонации, так что сложно понять, что в это мгновение чувствует Гудрун. А чувствует она отвращение. К себе, к Эйнару, к этой сцене и к этой ситуации. Это отвращение она переживает каждый раз, снова и снова, потому что Гудрун никак не может отделаться от болезненных касаний Торсона, от его дыхания, от совершенного им насилия. И сейчас она ощущает себя загнанной в угол. Снова. Желает только одного. Чтобы он дал ей возможность и повод размозжить его голову о ближайшую стену с тем, чтобы Гудрун все же пустили в Вальгаллу. Несбыточная мечта. Даже сними он с нее оковы, она была слаба. Слишком слаба, чтобы одержать верх над мужчиной, который целыми днями и был занят лишь тем, что делал кровавый фарш из своих врагов.

- Спасибо, что продезинфицировал раны, - переводя взгляд на Эйнара, произносит Гудрун. Она хочет усмехнуться, хочет показать ему, что не боится, хочет не дать одержать верх, но нет уже никаких сил сопротивляться. Колдунья думает только об одном. Как бы из этой темницы устремиться прямиком в Вальгаллу, а не в Хельхейм. И эта мысль дает ей силы держаться, жить и не упасть в ноги Торсону с мольбами о пощаде, или смерти. А он ведь обещал ей, что так оно и будет.

- Расскажешь, зачем привел его, Эйнар? – вдруг спрашивает ведьма и позволяет себе болезненный, хриплый, тяжелый смех, который заканчивается кровавым кашлем, - Показать свое несуществующее превосходство? – она смотрит на него в упор, наблюдая за тем, как лицо мужчины искажает хищный оскал. Он бьет ее по лицу. Жестоко, наотмашь, а Гудрун не может защититься, потому что цепи не способствуют маневрам и попыткам смягчить удар.

- Несуществующее, значит? Хочешь, прямо сейчас докажу обратное, тварь? – цедит он, притягивая женщину за цепь к себе и расплываясь в гадкой ухмылке.

- Несуществующее, - тихо подтверждает она, облизывая в сотый раз разбитую губу, - Я пришла к тебе сама, я добровольно тебе сдалась, ты не приложил ни единого усилия для того, чтобы я оказалась здесь и единственная твоя заслуга в том, что ты напал на беззащитного ребенка, запугал и подверг его немыслимому стрессу, заставив верить в то, что он повинен в моем заключении. Не думаю, что это повод для гордости, - Эйнар злится, она это видит, но Гудрун наплевать. Она уже даже бояться не может, - Даже здесь ты держишь меня в колодках, даже когда насилуешь и избиваешь, боясь, что я смогу дать тебе отпор. Как, кстати, дела у Мартина? – она думает, что он убьет ее прямо сейчас и Торсон оправдывает ожидания, с силой впечатывая Гудрун в стену и держа ее за горло. Его дыхание частое, а сердце бьется с бешеной силой. Дочь Ньерда это чувствует, как чувствует и то, что ее покидают последние силы вместе с дыханием. Через несколько десятков секунд, он швыряет ее на пол, что-то говорит Бродиру, но колдунья не слышит, силясь восстановить дыхание и хотя бы приподняться на полу.

- А знаешь, почему? – ловя губами воздух, вопрошает она, глядя на Торсона снизу вверх, - Потому что мы оба знаем, что у тебя кишка тонка вызвать на бой на тинге. Ведь там я вытащу твои кишки наружу и заставлю тебя подыхать как собаку. Мы оба знаем, что если ты вызовешь меня на бой даже сейчас, я все равно натяну тебе глаз на задницу и заставлю так бегать по Исландии. Ты – трусливая мразь, Эйнар. И если раньше об этом знали только мы двое, то теперь в курсе еще и Бродир.

+2

5

[AVA]http://i.imgur.com/bsY2Ve6.gif[/AVA]Бродир и подумать не мог, что это женщина настолько глупа, насколько ведет себя сейчас. Он часто видел ее, видел разной, но неизменно горделивой и величавой, какой она хотела казаться для всех в Совете. Локисон не считал ее не великим правителем, не великим воином, поскольку великих на этой земле не было тысячи лет, но он полагал, что ей хватает мозгов.
Как оказалось, вспыльчивость и сила характера играли в ней куда больше, чем способность рационально мыслить. Были ли виной тому дни заточения, издевательства дома Тора и бесконечные унижения или ей просто хотелось в который раз показать себя всесильной, привлекая Эйнара к ответу, Локисон решать не старался.

В какой-то момент среди всей громогласной речи Бродир явственно желает, чтобы женщина заткнула свой рот, но Гудрун всё продолжает и продолжает по капле привносить в собственную жизнь десять всевозможных способов своего убийства. Она не затыкается и после того, как Торсон с силой вжимает ее тело в стену, и камни крошатся, разводя еще большую грязь. Бродир ждет, что существование этой женщины оборвется сейчас, бесславно по меркам воинственных кланов, но она настойчиво продолжает цедить слова сквозь зубы.
Хотя бы не врет. Гордиться Эйнару здесь было нечем, как, впрочем, поводов не было и с самого начала всей этой войны – красть мальчишку было худшим из его решений. И мстительная расплата над матерью, решившей спасти собственное дитя, не та история, о которой стоило бы рассказывать громко и с придыханием.
- На твоем месте, друг мой, я бы отрезал ей язык. Но, полагаю, ты не станешь марать руки в сучей крови и мы уйдем отсюда, - Бродир холодно смотрит на Торсона и не обращает внимания на тяжелое дыхание Гудрун, - к тому же, здесь невыносимо воняет. Тебе стоило позаботиться хотя бы о собственном уровне чистоплотности.
Локисон достает белый платок, взмахом руки расправляет его и протягивает Эйнару, выжидая, когда тот все-таки возьмет ткань и перестанет сотрясать воздух гневом. Бродир даже не скрывает своего омерзения и всем своим видом показывает, что если прямо сейчас Эйнар не возьмет себя в руки, то их сегодняшняя встреча закончится прямо здесь и сейчас – Локисон просто уйдет и на приглашения впредь не ответит. Вместе с этим Бродир проверяет и другие свои догадки, но обдумать их все не успевает, поскольку Эйнар резко выходит из темной комнаты и пропадает за поворотом, явно ожидая, что Локисон последует за ним.
И Бродир следует, но через плечо, не оборачиваясь, бросает:
- Мой тебе совет – заткни свой рот и сиди смирно. Целее будешь.

Они возвращаются в гостиную ровно к тому моменту, когда на большом столе раскладывают последние блюда для ужина и горничные, словно тараканы, прячутся по углам, не желая попадаться Эйнару в глаза. Одной из них все-таки приходится остаться, чтобы обслуживать их двоих, и вид у нее до того перепуганный, что сомнений не остается – громкая пленница для всех стала примером и показателем. Пусть гордости в поступке Эйнара и не было, но назидания более чем – для людей вокруг он сломил суку Ньердов, вместе с тем добившись укрепления собственной силы. Кому как не Локи понять и по праву оценить подобный маневр? Средства и способы не имеют значения, когда цели всё же достигнуты. И эта цель сейчас была на грани погибели, и именно эта цель могла бы привести все кланы к большой войне.

Не за нее, так в честь. Впрочем, в обычные времена войной идут за ней, вставая подле.

Вечная идиотка, черт бы ее побрал.

- Что ты планируешь делать?
Эйнар остервенело втыкает нож в толстый прожаренный кусок мяса, и сок вытекает на тарелку, попадая на скатерть. Мужчина продолжает гневно кромсать стейк, на что Бродир беззастенчиво усмехается. Если бы кто-то так вел себя в его группировке, если бы кому-то хоть раз пришло в голову устраивать детские показательные экзекуции, Бродир бы молниеносно и лично отправил циркача даже не к Хель, а к свиньям на ферму. Не так давно Локисон наблюдал, как розовые и упитанные хрюшки поглощают несостоявшихся партнеров без какого-либо недовольства. Вот уж кто точно непритязателен и не брезглив. И грязи не так, чтобы много – Бродир не испачкал даже пиджак.
А сейчас вымазался, как будто ребенком играл в песочнице и полез за игрушками в не самую чистую яму.

- Я задал вопрос.
Эйнар отвлекается от мяса и устремляет свой взор на Бродира, удобно расположившегося на стуле со стаканом в руках. Торсон хмурится, как будто только сейчас понимает, что здесь не один, но все-таки отвечает:
- Убью эту мразь. После сражусь с Ньердами и Хелями, если последние решат мстить. Вырежу оба клана и избавлю нас от их тошнотворного вида.
На какие-то десять секунд в зале повисает тишина, нарушаемая разве что возней Торсона. Но тут же гостиную разъедает громкий басистый смех – Бродир хохочет, едва успев поставить стакан на стол, и хлопает ладонью по столу, вторя себе эхом ударов.
- Вырежешь кланы?
Он смеется так сильно, что даже кашляет, заливая в горло неплохой виски.
- Дружище, я, конечно, верю в тебя и мощь Торов. Вы, так или иначе, являетесь самым сильным из либеральных кланов и единственные способны противостоять Ньердам. Вот только ма-а-а-ленькая деталь – вы перебьете друг друга. Минус три клана, вот незадача.
- Ты лжешь! – Эйнар резко встает из-за стола и со злостью смотрит в сторону Бродира, мгновенно сменившего ухмылку на холодный оскал. – Я сильнее, чем они. И мы победим, и тебе придется выбирать сторону!
Бродир откладывает приборы и аплодирует, хлопками сталкивая ладони. Происходящее начинает ему чертовски надоедать, а сам Торсон всё больше напоминает разгневанного мальчишку.
- Ты кажется забываешь, что я – твой друг. Ну убьешь ты ее, и что? Кланы придут к тебе, и не будет ничего, способного их сдержать, - Бродир снова берет стальной серебряный нож и расчерчивает им воздух, - если ты продолжишь веселиться с ней, то будешь держать их на поводке. Рагнар ни за что не решится напасть, пока его дорогая жена захлебывается на твоем теле. Пока она корчится, а ты можешь пригвоздить ее к полу одним небольшим толчком, им ничего не удастся сделать. Твоя месть сводится только к одной смерти – я предлагаю тебе думать шире. Хочешь выжечь кланы? Выжигай. Но включи мозги.
Эйнар замирает и невольно слушает, и с каждым произнесенным словом ему становится труднее разграничить совет от чистейшей правды. Было ли дело в дарованиях Локи или мысль и впрямь показалась Торсону достаточно убедительной, но мужчина уже спокойнее садится обратно за стол и делает пару глотков.
- Но я должен ее убить. Мразь не заслуживает и часа собственной жизни.
- И ты убьешь ее. Позже.

Бродир усмехается и пальцем указывает горничной сменить тарелки. Ее трясущиеся руки отвлекают Бродира на секунду, но он быстро возвращается к разговору и, с очередным тостом за празднование скорой победы, неожиданно серьезно вставляет:
- Ничего не выйдет, пока она здесь. Слишком опасно держать ее, ведь если Ньердам удастся добраться до твоего поместья, их шансы возрастут. Как только она окажется у них, твое преимущество тут же сойдет на нет.
- Предлагаешь спрятать ее?

- Где? В какой-нибудь черной яме на краю Исландии? – Бродир усмехается и подносит стакан к губам. – Я всё еще твой друг.

Локисон даже не ведет бровью, когда Эйнар спрашивает один единственный вопрос – зачем тебе это? Только улыбается, как и всегда, когда дело идет о выгоде и собственной прибыли.
- Клан Ньерда мешает моему бизнесу. Я бы хотел расширить сферу своего влияния, а девчонка слишком горда, чтобы с кем-то сотрудничать. Ты уж меня извини, своих людей я тебе не выделю, как не встану на твою сторону при открытых действиях, в конце концов, ты ведь можешь и проиграть. Но при условии, что ты убьешь ее после победы, и никто не узнает о моей маленькой услуге, обошедшейся тебе в один небольшой город, мы будем в расчете.
- Ты хочешь Акранес. И среди консерваторов ты останешься самым сильным. До чего же это подло, Бродир,
- Эйнар смеется и салютует ему бокалом, в ответ получая довольный кивок.
- Всё в пользу своего клана и своей семьи. Младшему уж больно понравились качели в центре их города.
Будничный тон, которым обычно обсуждают завтрак, и мужчины обмениваются улыбками, вставая из-за стола. Бродир одергивает пиджак, поправляет рукава и с недовольством смотрит в сторону выхода.
- Мне бы не хотелось возвращаться с ней на машине. Воспользуемся порталом, где-то же ты оставил возможность перенестись.

Они снова спускаются в вонючие мерзкие комнаты, снова проходят по длинным темным коридорам и снова слышат прерывистое дыхание. Только в этот раз Гудрун подарили совет, которым ей все же стоило бы воспользоваться.
- Подъем, солнышко, - под взглядом Эйнара Бродир не церемонится и рывком поднимает женщину за плечо, явно причиняя ей боль.
Торсон отстегивает ее от настенных цепей, оставляя ноги и руки закованными. Из-под широких ржавых браслетов сочится кровь, и Бродир окончательно вымазывает одежду, кожей чувствуя намокшую ткань. Ей всё еще не выбраться и не спастись, как бы сильно она того не хотела.
- Я вернусь за тобой, сучка, обещаю тебе, - Эйнар приближается к ее лицу и выплевывает слова вместе со слюной. Торсон замахивается, желая напомнить ей напоследок, что смерть вскоре настигнет ее, но Бродир дергает цепь и толкает Гудрун в сторону, уводя в открытую для перемещений зону.
- До встречи, друг мой.
Локисон с силой сжимает Гудрун за локоть и, воспользовавшись одноразовыми порталами, они в ту же минуту оказываются в его поместье. К чертовому случаю – прямо в гостиной, а не где-то в подвале.
- Заорешь –  снова отправишься к Торсону. И не будь идиоткой, даже не пытайся вырваться. В кандалах далеко не допрыгнешь.
Бродир хаотично обдумывает, как бы быстрее перетащить ее в подвальные комнаты, пока их кто-нибудь не увидел. Если горничная не посмеет задать вопросов, то мальчики…

И последнее, но немаловажное – начнет ли Гудрун соображать и  думать перед тем, как действовать?
И не лучше было бы просто вырубить ее к собачьим чертям?

Отредактировано Bróðir Lokisson (2017-09-24 11:49:03)

+1

6

В какой-то момент Гудрун понимает, что она не боится ни Торсона, ни смерти, ни боли, ничего из того, что он мог с нею сделать. Она боится неопределенности. Этой чертовой статичности, зависшей между жизнью и смертью, между ролью охотника и жертвы, между мужеством и полной его утратой. Она понятия не имела, как долго ей предстоит здесь еще быть. Она понятия не имела, что с ее сыном. Она понятия не имела, что с ее мужем и что с ее домом и что важнее – никак не могла на это повлиять. Это сводило Гудрун с ума. Сводило с самого начала, но особенно остро она ощутила это с прибытием Бродира, который одним своим появлением давал понять, что жизнь за пределами этого подземелья все еще течет, что люди там живут, что события происходят. События, которые никак не зависят от женщины, которая привычно все держала в своих руках. Даже глотки своих врагов.

Гудрун плевать было на глупое бахвальство Торсона, на презрение Локисона, на свои воспаленные раны и на то, что он может убить ее прямо здесь и прямо сейчас. Если ты не готов к смерти каждую минуту своей жизни – жизнь твоя пуста, потому что ты ни на что не способен. Эйнар был идиотом, потому что до сих пор считал, что ее можно уничтожить пытками, насилием, унижениями, которым не было конца. Бродир был идиотом, потому что считал, что она и впрямь здесь стремится к тому, чтобы сохранить собственную жизнь и испытать как можно меньше страданий. Будь оно так, она бы уже успешно откусила себе язык и умерла от кровопотери. Гудрун же была идиоткой, потому что ей надлежало умереть в бою еще тогда, когда она встретилась с мерзавцем, чтобы забрать у него своего ребенка. Но теперь об этом было слишком поздно думать. Надлежало подумать о том, как все-таки заставить Торсона сразиться с ней на равных. Никто же в самом деле не думал, что Эйнар боялся открытой битвы на тинге?

Когда Гудрун не спит, она развлекает себя одним и тем же: созерцает на то, как ее магия бьется на кончиках пальцев, но не может найти выхода из-за колодок, блокирующих колдовство. Иногда ей кажется, что она до сих пор жива только благодаря этой магии, которая распирала ее изнутри и грозилась разнести к чертям все поместье, стоило ей только освободить руки, иногда ей даже казалось, что вот-вот никакие колодки не выдержат этого напора, но то была ложь. Дочь Ньерда знала. Она же содержала в подземельях собственного поместья десятки таких же, как была теперь сама.

Отчего-то только сейчас ведьма понимает, что и это тоже делает ее существование невыносимым. Чувствовать в себе невиданную силу и не иметь возможности ее использовать. Порой ощущение это доходило до своей высочайшей точки и Гудрун казалось, что у нее вот-вот в буквальном смысле закипит кровь. Кровь ее, впрочем, и без того кипела. От желания содрать с Торсона кожу живьем и скормить его собакам. Девушка знала, что если этого не сделает она, рано или поздно, это сделает Рагнар, или Эльва, или кто-нибудь из ее детей. Когда она шла на сделку с Торсоном, она знала, что не выживет и даже не пыталась цепляться за мысль о собственном спасении с тех самых пор, как впервые коснулась ледяного пола.

Час проходит после ухода нежданных гостей, или день? Гудрун понятия не имеет. Она скорее по инерции пытается воспроизвести несложные магические пассы, словно и впрямь ожидает, что телекинез, наконец, просочится сквозь зачарованный металл и разнесет поместье к чертям. Женщина не выказывает ровным счетом никакой реакции на обращение к ней и поднимается на ноги, не оказывая сопротивления, хотя, безусловно, ее интересует вполне логичный вопрос. Какого Фенрира тут опять происходит? Эйнар решил поглумиться над пленницей и показать Локиссону, что он способен доминировать, властвовать и унижать? Как будто до этого в этом кто-то сомневался. Никто не усомнился в его способностях превращать чужую в ад. Только в его чести.

Зачем Торсон передает ее Бродиру, Гудрун не знает. Хаотичный рой мыслей говорит о том, что эти двое спятили в одночасье, потому что даже дураку было ясно, что стоит дому Ньерда узнать, что пленницы у Эйнара больше нет и он не может в мгновение ока перерезать ей глотку и ничто больше не будет связывать руки союзникам Гудрун, которые с радостью намотают кишки либералов на столб. Локиссон, который подвергал опасности свое поместье, свой клан, своих детей и свою семью удивлял еще больше. Если Торсоны при нужном подходе еще могли выстоять против близкого союза трех магических кланов, то дом Локи – нет. Хитрецы, подлецы, лгуны и мерзавцы – да. Воины – нет. Гудрун не припоминала историй о том, чтобы члены этого дома вообще вступали с кем-то в открытую конфронтацию. Какого хрена здесь творилось? Либо оба были безумцами, либо оба задумали что-то, что ускользало от разума ведьмы. Версия о том, что Торсон решил подвергнуть пленницу еще большему унижению, пустив ее по кругу своих союзников, быть может, и была бы привлекательной для Эйнара, но даже Гудрун не верила в то, что он был настолько безнадежно туп.

«Скоро нечему будет возвращаться» - думает женщина, но молчит об этом. В сущности, происходящее было ей на руку. Довести до осознания мужчины, что он подставляет себя под открытый удар, сейчас было бы слишком не вовремя. А к моменту, когда он поймет это сам, возможно, будет уже слишком поздно. Впрочем, Гудрун не удивляет тот факт, что Эйнар настолько упивается своей местью, что не видит дальше своего носа. Но в то, что аналогично действует и Бродир, колдунья поверить не может. Глава клана, который никогда не оказывался даже близко к линии огня теперь рискует ради союза с тупицей? Вздор. Здесь что-то было не так. И пока Гудрун не поняла, что именно, она чувствовала себя еще хуже, ощущая, как от нее ускользает что-то важное.

От прохода через портал чертовски штормит, а сама женщина выглядит в лоске гостиной чужого поместья попросту нелепо. Прошло шесть дней, а ей казалось, что она провела в подземелье целую вечность и никогда не стояла посреди просторного убранства комнат, раздавая распоряжения и чувствуя себя совершенно уверенно там, где теперь ощущала себя совершенно чужой. Впрочем, примеряться к гостиной дома Локи нет никакой нужды. Гудрун судорожно соображает, стоит ли попытаться убить Бродира прямо сейчас и будет ли вообще считаться смерть в бою с ним за бой? Он не был ей равным противником и Один мог расценить это за фарс, что не только привело бы к тому, что ведьма отправилась бы в Хельхейм, вместо Вальгаллы, но и опозорило бы ее перед предками, которые гибли в настоящих сражениях с равными по силе противниками. Быть может, вернуться к Торсону было не столь уж плохим вариантом, как представлялось Бродиру?

- Я похожа на человека, который пытается сбежать от смерти, использовав воистину нелепые попытки? – она смеется. Не над мужчиной. Над тем, как сильно может отличаться мировоззрение двух людей из совершенно разных кланов. Там, где Локи подозревали в противнике надежды на спасение, Ньерды искали способ славной гибели. И не находили. Потому что плен и жизнь в плену были доблестью без славы. За это не берут в Вальгаллу. Это не воспевают скальды.

- Мой сын жив? – тихо спрашивает Гудрун. Вопрос, который волнует ее с самого первого дня и на который Торсон отказывался отвечать, зная, что это облегчит душу его мученицы. Но с Бродиром их не связывали никакие счеты. Их вообще ничего не связывало и молчать о таких простых вещах ему не имело смысла, - Он здоров, ему не навредили? – она сама отправила его домой, собственными руками, но Торсону нельзя было верить. Гудрун ничуть не удивилась бы, окажись мальчик отравлен, ранен и покалечен. У них было слишком мало времени, чтобы убедиться в том, что все в полном порядке, прежде чем Магнус окажется дома. Но в сущности, это был единственный вопрос, который действительно интересовал женщину. Не побег и не попытки к спасению, как мог бы полагать Бродир с позиции логики своего дома. Только это. Потому что если Магнус был в порядке, все случившееся, произошло не зря.

0


Вы здесь » Lag af guðum » Прошлое » a spailpín a rún