03/12:
полная хронология игры доступна для ознакомления здесь

Lag af guðum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lag af guðum » Игровой архив » Темнота


Темнота

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

ТЕМНОТА

Дышать тобой. С каждым вздохом тише боль. Падать вниз и вставать. Нелегко, но так учила в детстве мать.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

http://funkyimg.com/i/2vMaP.png

Участники эпизода: Гудрун и Фрейя. Незримо присутствуют прочие члены дома Ньерда, включая молодых и престарелых, эльфы  и сам Ньерд.
Время и место действия: 16 июня 2017 года, рассвет. Акранес, прибрежная зона.
Краткое описание событий: Умирать Фрейя совсем не планировала, во всяком случае, в ближайшие пару сотен лет, но разве её кто-то спрашивал? Официальные письма с просьбами обратиться к своим богам разосланы во все дружественные кланы, но в таких ситуациях следует надеяться только на себя.
И, пожалуй, еще на своего Бога.


faun – odin

+2

2

Осознать ценность человеческой жизни возможно только когда теряешь кого-то сам. Гудрун была из тех людей, которые многих потеряли сами, многих предали погребальному костру, но цену жизни она так и не познала, потому что за каждого убитого в ее доме воздавала сторицей и не стыдилась этого. На ее руках было так много крови, что эта кровь перестала значить хоть что-то. Одним убитым меньше, одним больше, главное, что все они – ее враги, враги ее клана, враги ее Бога и получают по заслугам. Невеста морского Бога не убивала ради удовольствия, не убивала ради убийства и не убивала, если не видела достаточной на то причины. Мерой человеческой жизни для нее было правосудие и месть. Благо, вековые законы в этих вопросах были достаточно расплывчаты, чтобы было, где разгуляться. Благо, языческие традиции позволяли лить кровь за кровь, и едва ли кто-то взялся бы осудить Гудрун за это.

Час, когда главные ворота территории поместья открылись и в них внесли ее едва живую дочь, стал тем часом, когда глава дома Ньерда познала цену человеческой жизни. Своей и чужой, но прежде – своих детей, своей Фрейи, которую оберегали с такой тщательной осторожностью, с какой это только было возможно. С нее сдували пылинки, ее любили, ее защищали и не было в мире ничего, что желало бы ей гибели и зла, потому что она была одной из немногих в доме Ньерда, кто не запятнал себя ни кровью, ни дурным делом, ни дурным словом, ничем, за что могла последовать расплата, столь жестокая, как эта.

Гудрун не кричала, не плакала, не причитала и не суетилась. Она знала, как никто другой, что в этой ситуации скоординированные и четкие действия – то, что способно и должно было спасти ее дочь. Не было времени узнавать, что именно случилось, не было времени спорить и препираться. Вспоминая себя спустя пару часов, женщина отметит, что у нее чертовски тряслись руки, по которым лилась алая кровь дочери, но в остальном она была собрана, как не была, быть может, никогда раньше.

- Вызови всех наших целителей, отправь за целителем в дом Хель, привезите сюда хирурга из городской больницы Рейкьявика. У тебя четверть часа на все, - голос ее ледяной и не дрогнет даже на мгновение. Фрейю со всей надлежащей осторожностью несут в лазарет, северную часть которого уже освобождают под ее нужды. Вокруг нет никакой суеты. Приказы Гудрун исполняются четко и никакой четверти часа не нужно: одна из ее служанок владеет способностью телепортироваться и потому ученые мужи будут доставлены в дом гораздо быстрее.

Дочь бледна, как снег, одежда ее в крови, на лицо обильная кровопотеря: Гудрун это знает, она проходила это не единожды вместе с мужем и в одиночку. Ничего страшного. Срастить рану – дело минуты, а восстановить кровопотерю они смогут и того быстрее. Главное, чтобы Фрейе не стало еще хуже в ближайшие минуты.

- Третью отрицательную - пять пакетов, набор для переливания, стерильные бинты, - растерянная медсестра стоит, вылупившись рыбьими глазами на Гудрун, - Быстро! – голос ее сорвется впервые. Гудрун опускается на колени рядом с кушеткой дочери, которая то приходит в сознание, то вновь выпадает из него. Колдунья берет ледяную руку Фрейи в свою, пока медсестра разрезает на ней одежду с тем, чтобы открыть взору кровоточащую рану. Женщина видела такое тысячу раз. Она тысячу раз это переживала. Но когда она увидела это на собственном ребенке, сердце ее дрогнуло против воли и Гудрун на мгновение поддалась панике, которая была остановлена в момент, когда медсестра протянула ей стерильные бинты.

- Держись, милая, все будет хорошо, - она ласково проводит по вспотевшему лбу дочери, отмечая, что уже успел подняться жар. Почему? Такого не должно быть. Делать какие-либо выводы самостоятельно колдунья не решается, разматывает бинт и зажимает им рану, не давая случиться еще большей кровопотере. Минуты кажутся ей вечностью, но уже совсем скоро на пороге появляется хирург, который был здесь не впервые. Безусловно, Гудрун верила целителям, которые вытаскивали ее с того света не единожды, но она прекрасно знала, что они могли залечить раны, болезни, избавить от большинства недугов и упустить то, что не поддавалось никакому колдовству, но было доступно простой медицине. Женщина сидит подле Фрейи до того самого момента, как хирург просит убрать руки от раны и рассказать, что произошло. Но Гудрун нечего рассказывать. Она ничего не знает и весь осмотр проводит молча.

- Мадам, девушке необходимо в больницу и как можно скорее. Обильная кровопотеря, рана могла задеть внутренние органы, ей необходимо переливание, - он качает головой и с сожалением смотрит на женщину, которая скрещивает руки на груди с такой силой, что становится больно, - Потеряно очень много времени. И если ваши методы не позволят перенести девушку в больницу, боюсь, что она может умереть… - врач с сочувствием смотрит на Гудрун, даже не подозревая, что говорит с матерью пострадавшей.

- Закрой рот и не смей этого больше говорить, иначе окажешься на ее месте, - глухо отвечает женщина, не мешая врачу проводить допустимые манипуляции, но ясно давая понять, что будет, если Фрейе станет хуже. К счастью для них обоих, уже скоро на пороге лазарета появляются целители клана и Гудрун нависает уже над ними, стараясь не мешать им работать, но мотивируя их достаточно, чтобы понимать как сильно им нужно постараться. Впрочем, стараться тут и нечего: молодая женщина просто прикасается рукой к ране и теплый свет оставляет лишь едва заметный белый шрам, как если бы Фрейя поранилась много лет назад, а не пару часов назад.

- Госпожа, если повреждение внутренних органов и существовало, то и оно исцелилось. Бояться больше нечего, - мягко произносит один из мужчин, пока двое других осматривают Фрейю, ее зрачки, ее кожные покровы, делают выводы относительно кровопотери и констатируют и без того очевидную вещь: необходимо переливание.

- Вы сможете провести переливание крови здесь? – обращается она к хирургу, который растерянно переминается с ноги на ногу, а затем качает головой, - Набора для переливания не хватит. Здесь мы даже не сможем отследить ее пульс. Нам все равно нужно в больницу и как можно скорее, мадам, - Гудрун кивает, - Пойдешь с нами, - она указывает на целителя Хелей, зная, что в этом доме они – одни из лучших Посоревноваться могут, разве что, Эйры, но с ними у дома Ньерда не такие хорошие отношения.

- Доложить о случившемся моему мужу и сыну. Выяснить, что произошло. Доставить мне головы виновных. Исполняйте.

В больнице творится хаос. Дочь так и не приходит в себя, Гудрун не пускают к ней и женщину трясет все сильнее с каждой минутой неизвестности. Она меряет шагами холл, заламывает руки, кусает губы до крови и сходит с ума от невозможности никак помочь. Все время, что длится переливание ей докладывают о тяжелом, но стабильном состоянии дочери, о том, что у нее есть отличные шансы на выживание о том, что все обязательно будет хорошо. Дочь Ньерда знает, что так оно и будет, потому что она никогда не даст Фрейе умереть. Никогда. А тот, кто сделал с ней подобное, заплатит своей жизнью, как и те, кто это допустил.

- Фрау Ньердсдоттир, - она вздрагивает от тихого голоса врача и оборачивается, боясь услышать самое страшное, - Переливание произведено успешно, мы взяли все пробы, доставленная кровь была подобрана верно, у девушки было слишком низкое давление, но оно стабилизировалось и мы думали, что все прошло хорошо, но… - он тянет слишком долго, сердце Гудрун замирает и ей самой становится нехорошо, - Говори,

- У нее высокая температура. С большой долей вероятности это – последствие произведенной гемотрансфузии, скорее всего, это пройдет и опасности нет, однако есть вероятность интоксикации и тогда предположить итоги очень сложно. Сейчас нам остается только ждать и надеяться, если ваши… Ваши люди ничем не могут помочь, - он озирается на целителя, который все это время сидит в кресле и постукивает пальцами по подлокотнику. Пожалуй, в его силах помочь дочери Гудрун справиться со своим состоянием и потому женщина кивает ему, позволяя пойти в палату.

- Гудрун! – громкий голос Рагнара разрезает повисшую тишину и женщина порывисто обнимает супруга, силясь не разрыдаться, - Это сделали члены дома Гулльвейг, кто-то из детей главы, на ярмарке сегодня. Девчонка пырнула Фрейю кинжалом. Мы перережем их всех, - слова мужа вселяют уверенность, в венах закипает ненависть и непонимание. За что? Ее дочь всегда была самым мирным существом на земле. Она и пистолет-то в руках держать не умела, - Они заплатят, клянусь тебе, милая, они обязательно заплатят. Как она? – шепот мужа обеспокоенный, прерывистый, нервный. Гудрун знает, что мужу будет не сидеться на месте точно так же, как и ей самой, пока они не отомстят за дочь и не призовут дом Гулльвейг к ответу за свершенное.

- У нее жар. Ей провели переливание и залечили рану, но пока ей не лучше, - едва женщина договаривает, как из палаты выходит определенно довольный своими заслугами целитель. Гудрун и Рагнар поднимают на него глаза с явно читающимся вопросом.

- Она пришла в сознание и ей уже гораздо лучше. Пусть еще побудет в больнице, но я думаю, что опасность уже миновала. Если моя помощь еще будет нужна – вы знаете, где меня найти, - он сухо улыбается и покидает больницу, чувствуя неприязнь и к врачам, и к месту, и считая их нахождение здесь оскорбительным для всего магического рода. Гудрун наплевать. Она спрашивает у врача разрешение посетить дочь и им разрешают, но лишь кому-то одному. Разумеется, идет мать Фрейи, потому что Рагнару еще многое предстоит уладить дома.

Фрейя бледна как снег, у нее пересохшие синеватые губы и ледяные руки, но она жива и это бесценно. Гудрун заходит в палату и подходит к дочери, садясь рядом с ней и сжимая ее тонюсенькие пальчики в своих руках.
- Милая, все хорошо, - она проводит рукой по ее лбу, отмечая, что жар однозначно стал слабее, а это значит, что девушке и впрямь лучше, - Как ты себя чувствуешь? – глупый вопрос, но Гудрун нужно знать, что ее дочери не больно, что она не страдает, что она пусть и не в полном порядке, но, по крайней мере, жива.
- Расскажи мне, что произошло. Когда напали Гулльвейги? Сколько их было? Кто тебя ранил? – колдунья знает, что сейчас не место и не время, но она не может ждать. Ранившие ее дочь, заплатят за это самую высокую цену из всех возможных, будь они хоть тысячу раз детьми главы.

Гудрун остается в больнице на ночь, созвонившись с мужем, который обещал к утру выяснить все подробности происшествия и предоставить на суд колдуньи свой план действий. О случившемся уже были в курсе большинство кланов, потому как пострадал еще и Лойи и вся эта ситуация грозила вылиться большой бедой для всей Исландии, а не только для одного, или другого клана.

Дочь Ньерда не спит, наблюдая за тем, как мирно спит Фрейя. Она проводит с нею весь вечер, в полночь выходит за кофе, а когда возвращается, задумчиво скользит взглядом по показаниям приборов. Именно в этот момент взгляд ее натыкается на температуру и кофе падает из рук женщины, заливая пол. 39.9. Колдунья едва ли не бегом покидает палату дочери, немедленно вызывая врачей, которые прекрасно знали, с кем имели дело и потому не желали рисковать. Через минуту врачебный консилиум уже собран в палате дочери, а Гудрун все ждет вердикта, пока в капельницу вводят препараты и не торопятся давать ответы. Тихие разговоры развеивают начавшиеся у Фрейи судороги.

- Фрау Ньердсдоттир, - один из целителей подходит к Гудрун, не находящей себе места и едва не рвущей на себе волосы, - Это – не последствие переливания, - он, очевидно, боится смотреть в глаза матери, которая была на грани того, чтобы потерять свое дитя, - Это яд, - время замедляет свой ход, сердце пропускает удары, а воздух становится таким вязким, что сложно дышать. Яд? Это же было немыслимо, как они могли это упустить и как так вышло, что в Исландии кто-то вообще пользовался такими бесчестными методами борьбы? Гудрун оседает и на ногах ей помогает удержаться все тот же целитель, - Мы сделали все, что могли, все возможное, но сейчас ее жизнь воистину в руках Ньерда.

Она не слышит ничего более. Люди вокруг что-то говорят, пытаются ее успокоить, убеждают, что к утру будет готово новое противоядие и они попробуют снова. Фрейя – сильная молодая женщина и она обязательно выживет, нужно верить в лучшее и не бояться, Ньерд не оставит ее и Боги будут к ней милостивы, а если нет, то она непременно попадет в Вальгаллу, ибо погибнет после ранения в бою.
- Молчать! – крик ее раздается на всю больницу и замолкают все – даже медсестры, даже целители, даже ее люди, которые были здесь, чтобы помочь всем, чем возможно, - Я должна срочно послать письма, - дрожащим голосом произносит колдунья и оборачивается к одному из своих помощников.
- Хорошо, - испуганно озираясь, девушка материализует в руках несколько твердых листов, конвертов, сургуч и ручку, - Кому писать будете, фрау Ньердсдоттир?
- Главам домов.

«Вам, мои верные друзья, родичи, соратники и побратимы.

Пишет Гудрун Ньердсдоттир в этот страшный час, не как глава дома Ньерда, не как ваш союзник и не как дочь Ньерда, но как мать, чье сердце разрывается на части от той боли, что я испытываю за свое дитя.
Моя единственная дочь – Фрейя Ньердсдоттир подверглась вероломному нападению на нее членов дома Гулльвейг, которые не только посмели ее ранить, но и отравили, из-за чего она ныне находится на грани жизни и смерти. Близится тот час, когда она пересечет границу мира живых и отправится на суд Богов, которые определят, кому из них она принадлежит.
Сегодня я, Гудрун, дочь Бриньяра, умоляю вас, стоя на коленях о помощи, которую вы в силах оказать. Я прошу вас не позднее рассветного часа грядущего дня обратиться к тому, что всегда было для нас важнее прочего и что отделяло нас от тех дикарей, что отвернулись от своих Богов: к нашей вере и нашим Богам.
Моя дочь не повинна ни в одном злодеянии и я верю в то, что наши Боги об этом знают. Я верю, что в час моей величайшей нужды, они услышат своих детей и дадут ей шанс выжить, ибо не найдется в Исландии женщины более достойной, милосердной, доброй и сострадающей, чем она.
Сегодня я прошу всех вас забыть разногласия, которые, быть может, существовали даже в нашем священном союзе с тем, чтобы просить за душу и жизнь моей дочери, всем, как одному.

С уважением и бесконечной благодарностью, глава дома Ньерда, Гудрун Ньердсдоттир».


- Доставь эти письма в дом Одина, Хель, Эйр, Локи, Фрейра и Фригг. Проследи, чтобы они попали в руки глав домов и как можно скорее. Только в руки глав домов, их должно разбудить и поднять с постелей, - Гудрун уточняет мельчайшие детали дрожащим голосом и внимательно следит за тем, как в серебряной пыли телепорта исчезает девушка.

Гудрун была из тех людей, которые в час своей нужды готовы были воспользоваться любыми методами. И прежде всего прочего, она воспользовалась медициной и колдовством, которые не справились. Больше, чем любому целителю колдунья доверяла своему Богу, своему Ньерду, своему отцу, из чьей пучины пришла и она сама, и ее дети. И если кто-то и мог помочь ей в этот час, то этим кем-то был именно Ньерд. Гудрун намеревалась сделать то, о чем просила дружественные кланы в своем письме: она собиралась обратиться к своей вере.

Врачи протестовали, когда колдунья забирала дочь прямо с больничной койки, отключая ее от аппаратов и капельниц. Фрейе едва удалось сбить температуру и то не до такой степени, чтобы теперь это не вызывало беспокойство. Гудрун знала, что это ненадолго и если она ничего не сделает, то ее дочь умрет. И тогда сгорит вся Исландия, а быть может, и весь мир.

Они оказываются дома посреди ночи, но никто не спит. Рагнар берет дочь с рук жены и не требует никаких объяснений, кладя девушку в кровать и укрывая ее одеялами. Он знает обо всем. Кроме того, что задумала супруга, обессиленная, но решительная в своем исступлении. За столом в кабинете сидят советники. Все до единого. От престарелых до совсем молодых, от тех, что служили еще при ее отце до тех, которых Гудрун назначила совсем недавно. Они ждут. Ждут приказа, ждут расправы, ждут решения главы, не смея перебивать ее сейчас, или пытаться что-то советовать.

- Господа. Нам предстоит много работы, - она садится во главе стола, впиваясь пальцами в подлокотники с немыслимой силой, - Я хочу, чтобы к рассвету вы закрыли всю прибрежную зону Акранеса туманами сейда. Я хочу, чтобы все члены нашего дома, включая женщин, вышедших замуж, детей, стариков, больных, изувеченных и даже формально изгнанных, были здесь за час до рассвета. Всем надлежит бросить свои дела, а рыбакам не выходить в море. Всех, кто находится по делам на континенте надлежит доставить сюда к тому же часу при помощи телепорта. Охрана порта и города освобождена от своих обязанностей. За час до рассвета на побережье должны быть собраны все члены клана. Я повторяю, все члены клана безо всяких видимых исключений. Любой, кто попробует уклониться, будет принесен в жертву, - она выдыхает, позволяя сразу четырем мужчинам подняться из-за стола с тем, чтобы начать выполнять поручение.

- Все жрецы должны быть доставлены из святилища к тому же часу. Им надлежит взять с собой все необходимые для большого ритуала предметы Силы, - до советников, доселе недоумевающих, начинает доходить суть происходящего и еще один мужчина поднимается из-за стола, удаляясь, - Всех заключенных нужно освободить. Сегодня они послужат нашему клану наилучшим образом – они будут принесены в жертву, - для многих томящихся в подземелье уже десятками лет, это будет избавлением, Гудрун это знает.

- В рассветный час мы совершим обращение к отцу нашему, Ньерду, принесем ему жертвы и будем просить его о спасении жизни моей дочери. Любой, кто откажется молиться за нее, будет казнен. Любой уклонившийся, будет казнен. Любой, не приведший с собой детей и стариков своей семьи, будет казнен. Исполняйте, - оставшиеся мужчины встают из-за стола в гробовой тишине. Работы и впрямь очень много и они все это знают. Гудрун поднимается из-за стола следом. Она идет к дочери, моля Ньерда об одном: Фрейя должна дожить до ритуала. Ибо если кто-то и способен спасти ее, то этим кем-то был их Бог.

Она ложится в постель к Фрейе, обнимая ее, тяжело дышащую, с неровно бьющимся сердцем и ледяную, как никогда. Гудрун прижимает дочь к груди, проводит по влажным волосам и касается губами ее горячего лба, - Njörðr nisidi, nēþǭ gibidi. Bōtō þū habjais, barną mīna 1.


1 Ньерд исцеляет,
Успокоение дает.
Ты исцелишься,
Дитя мое.

Исландское заклинание 12-го века, вырезанное на бронзовом амулете. В оригинальном варианте идет обращение к древнегерманской Богине матери-земле - Нертус. Адаптировано под игровую ситуацию.

+5

3

Умирать оказалось совсем не страшно. Немного больно, правда, но это ничего, это пройдет.

Фрейя всегда боялась смерти: так или иначе, этот страх преследовал ее, пугал, порою закрывая перед ней двери в комнаты, где прощались с покойниками, не давая понять братьев и сестёр из дома Хель, рассуждающих о неминуемой погибели также спокойно, как беседуют прочие люди о погоде, заставляя задумываться о своей безопасности. Ей не хотелось оказаться в объятиях владычицы смерти и встретиться к ней лицом к лицу, чтобы познать, наконец, в чем была истинная конечная цель ее земного пути. Она пеклась о своей безопасности, лишь изредка позволяя себе оказываться в сердце каких-то конфликтов, не столь значимых, чтобы об этом стоило говорить. И древние Боги ей благоволили, защищая девочку от жестокости мира и не давая ей хоть раз всерьёз усомниться в том, что будущее у нее в самом деле есть. Пожалуй, самым большим подарком, сделанным для нее обитателями верхнего мира, была удача, сопутствовавшая девушке с самого ее рождения. Боги дали ей семью, о которой, несмотря на многие неурядицы, большинству оставалось только мечтать. Дали ей защиту, которую их волею обеспечивал для Фрейи родной клан, дали магию, роднящую ее с высшими сферами и позволили духам природы ее оберегать. Младшая дочь Гудрун Ньердсдоттир была какой угодно. Непоседливой, шкодливой шутницей в раннем детстве, когда старшие братья и их друзья обзаводились первыми седыми волосками, бросая все силы на то, чтобы найти отправившуюся в очередное маленькое путешествие проказницу Собранной и даже чуть таинственной в своей отдалённости молодой девушкой в более поздние годы, когда к ней пришло осознание значимости того, как стоит себя вести. Важно одно: она никогда не была неблагодарной. Фрейя умела говорить спасибо и всегда знала, кому нужно петь хвалебные оды после того, как очередной провал прошёл стороной. Ей не приходилось просить, на ее защиту всегда вставал кто-то как в срединном мире, так и за его пределами, во всяком случае ей хотелось так думать.

Именно поэтому она совершенно не ожидала, что все закончится так быстро. Смерть казалась сказкой, написанной совершенно не о ней, ровно как и многие другие молодые смертные и колдуны, Фрейя была убеждена в том, что с ней не должно случиться ничего опасного.
Отнятая венгерской колдуньей удача отслаивалась с противным треском, и возможно именно это, а не разрывающий плоть нож, после будет казаться ей самым болезненным. Она не столько не ожидала удара, она не ожидала того, что он окажется реальным. Последовательницы других богов, сама того, может быть, не зная, забирала самый ценный дар.
А вместе с ним и жизнь.

Фрейя была еще в сознании, когда её занесли в родное поместье и передали на руки матери. Гудрун, желавшая казаться непреступной, не могла скрыть трясущихся рук, и это вызывало на подрагивающих губах Фрейи улыбку. Во всяком случае, она была дома, ничего не менялось, ведь мать всё еще играла в героя древних легенд и строила их клановых целителей. Даже если она и испугана, это не мешает ей командовать, а значит ничего действительно страшного не произошло. Всё будет хорошо. Из раны хлестала кровь, но кровь эта Фрейе казалась в большей степени чужой, ведь ей и вовсе с трудом верилось, что её могли ранить так сильно. Перед глазами затягивалась тьма, сквозь которую боем прорывались вспышки света, но сфокусироваться не хватало сил.

Вопреки устоявшемуся мнению, Фрейя не выходила из тела так, как показывают это в современных фильмах, не летала под потолком палаты, безучастно наблюдая за тем, как целая когорта врачей и целителей пытаются вытянуть ее с того света, и даже не видела света в конце тоннеля. Она вообще ничего не видела, пребывая скорее где-то в глубине самой себя, нежели на других планах. Она, пожалуй, чувствовала, как жизненные силы то покидают ее, то снова возвращаются, заставляя сердце биться будто в тысячу раз быстрее, но стойкое ощущение того, что исход предрешен, оставалось с ней каждую секунду, ставшую часом, каждую минуту, растянувшуюся, казалось, на годы.

Второй раз девушка пришла в себя уже в палате и первое, что она увидела, наконец справившись со своим телом и распахнув глаза, была спина целителя из числа детей дома Хель, так часто встречавшегося ей ранее, что видеть его лицо не было необходимостью для того, чтобы его узнать. Спустя какие-то жалкие секунды в палату ворвётся мать и Фрейю накроет жаркой волной ее тепла.

– Мама, – Фрейя улыбается, и постепенно восстанавливающиеся функции организма почти позволяют ей сделать улыбку как можно менее пугающей. – Все в порядке, – и пусть этот ответ был слегка приукрашен относительно ее самочувствия. – Как Лойи, живой? Альда? Последнее, что я помню, это голос Хьердис, но она уж точно в порядке, такую не ранишь.
Фрейе не хочется рассказывать о нападении, воспоминания путаются, в горле быстро пересыхает, и говорить она начинает только после того, как мать подает ей стакан воды:
– Четверо. Их было четверо, но мы виноваты сами. Не надо было к ним лезть. Я, – она откашливается, возвращая вновь пропавший голос, – Я не думала, что они захотят решить вопрос дракой. – Юная колдунья силится понять, чей же нож влетел ей под рёбра, но мысли сбиваются в один ком, и продолжает отвечать она уже без уверенности в голосе. – Кто-то из девушек. Наверное, младшая. Она, она… Оскорбляла не только нашу семью, понимаешь, но и богов. Я не смогла, – не смогла сдержаться, остановиться, уйти. Но думать об этом было уже слишком поздно.

Хочется по-детски спросить: «Мама, я умру?», потому что близость конца не отпускает, но даже в своём состоянии Фрейя понимает, насколько это неуместно. Было как-то обидно осознавать, что в детстве ей удавалось скрывать от матери свои выходки, а теперь она так глупо облажалась, но на долгие терзания не хватало сил. Её тянуло в спасительный сон, и она поддавалась, предчувствуя, что ей еще придётся потратить много сил.

Организм упорно не желал сдаваться какой бы то ни было угрозе, да и сама Фрейя была не из тех, кто отступает, даже не попробовав, поэтому, когда снова начал подниматься жар, словно оплавляющий её изнутри, она продолжала бороться, отсрочивая исход ещё на часы. В ушах стоял звон, и она уже толком не понимала, обеспокоенные ли это эльфы это или очередная галлюцинация. Температура спадала и подло поднималась снова и снова, не давая восстановить дыхание, и врачи боролись вместе с Фрейей, не оставляя её ни на секунду. Виною была интоксикация неизвестной природы, и, раздумывая о своём поведении позже, колдунья решит, что платить за яд, льющийся из уст, ядом настоящим было даже закономерно и символично. Но для Ньердов, привыкших убивать, глядя в глаза, слишком подло и тем неожиданно.

Принято считать, что дети частенько расплачиваются за грехи отцов, но на практике почему-то именно родителям доводится устранять последствия ошибок своих детей. В их клане все считали себя детьми Ньерда, так готов ли их Отец взвалить на себя ношу их мирских ошибок? Фрейя не знала, что задумывала мать, но в третий и в последний раз пришла в себя уже в своей постели, разбуженная толи собственным порывистым дыханием, то ли голосом Гудрун, который, казалось, дочь способен вытащить даже из Хельхейма или Вальгаллы.

Силы стремительно покидали ее, но что-то все ещё оставалось. Тихо, словно пробуя собственный голос после долгого молчания, Фрейя отвечает матери:
Помнишь, в детстве, ты говорила мне, что старые Боги никогда не оставят нас. Значит они позаботятся обо мне, – «...даже за чертой». Фрейя свято верила в то, что, если уж перед ней и откроют двери одной из обителей для павших, то там ей будет ничуть не хуже, чем здесь, в Мидгарде. Яд разливался по её телу, но после волн боли приходило спокойствие, и если это было тем спасением, которое сейчас ей могут предложить покровители, то почему нет?

Умирать оказалось совсем не страшно. Жалко только, что провожатым ее, должно быть, будет совсем не Ньерд.

+3

4

Секунды текли так медленно, что Гудрун казалось, будто проходят часы.

Она прижимает дочь к себе, не прекращая гладить ее по волосам и ощущая, как вновь дрожат руки. Повторяя про себя заклинание раз за разом, женщина, тем самым, не дает мыслям о смерти дочери завладеть своим разумом. Она не имеет никакого права об этом думать, подняв всю Исландию во имя исцеления Фрейи. Если и это не поможет – значит, Светлые Асы и впрямь покинули их всех и не будет им спасения. Никому из них.

Слезы начинают течь из глаз против воли. Ощущая свою беспомощность после того как полностью вверила жизнь дочери Богам, Гудрун не находила себе места. Она знала, что не имеет права отпускать Фрейю сейчас, уходить от нее, не имеет права оставить ее даже на секунду, но находиться рядом и вовсе казалось невозможным. В полной тишине темной, как сама ночь комнаты, колдунья боялась пошевелиться, считая вдохи, выдохи и удары сердца дочери, которые были такими громкими, словно били в набат.

Гудрун хотелось подняться с кровати, бегать по поместью и кричать, что все они готовятся слишком долго, но боялась оставить Фрейю одну хоть на секунду. Если ее дочь уйдет, ее дочери суждено сделать последний вдох сегодня, то она сделает его не иначе, как на руках у своей матери. У той, что дала ей жизнь и не смогла сохранить ее.

- Конечно, милая. Ничего не бойся, - и слезы из глаз польются с новой силой в тягостной тишине, потому что Гудрун боялась всхлипнуть и напугать своими слезами дочь. Она же никогда не плакала. Никогда не позволяла себе этой слабости. Кроме тех дней, когда хоронила своих нерожденых детей в морской пучине. Если сейчас Фрейя узнает о ее слезах, это заставит ее подумать, что Гудрун сдалась. А она не сдавалась. Она готова была перевернуть всю страну и даже призвать Хель на землю, если это будет необходимо для спасения ее дочери. Фрейя должна была сражаться, верить и биться за свою жизнь. Ей осталось потерпеть еще совсем немного, а дальше дух ее укрепит сила Богов и сам Ньерд вернет ее на землю со дна смертной пучины.

- Фрейя, помнишь, как я рассказывала тебе о доме Ньерда, Ноатуне? – тихо спрашивает Гудрун, устраивая дочь поудобнее и накрывая ее одеялом с тем, чтобы не чувствовала она ни холода, ни страха, ни одиночества, ни боли, - Корабельный двор Великого Морского Владыки, где шумят волны, где острые скалы и крик чаек, где воздух такой соленый, а вода такая теплая. Дом, который располагается на море и вместе с тем на небесах, где живет наш Владыка, где он встретит тебя, где покажет тебе самые великолепные корабли во всех девяти мирах? Лишь только покажет, Фрейя. Не уплыть тебе ни на одном из этих кораблей, ибо я не отпускаю тебя, я не разрешаю тебе уйти. Борись, мой свет, проси у Ньерда, чтобы он отпустил тебя обратно в твой дом до той поры, когда придет тебе время стать валькирией. И тогда я сама встречу тебя в Ноатуне и сама провожу тебя к Фрейе. Но еще рано, моя милая, смотри на те корабли, но не смей всходить на них, - после каждого сказанного слова Гудрун прислушивается к дыханию дочери, чтобы убедиться, что та все еще дышит, все еще сражается за свою жизнь. Она справится, иначе и быть не может. Не быть ей валькирией так рано. Не делить ей пищу и кров с Богами и предками.

- Гудрун, - голос мужа заставляет женщину вздрогнуть и стереть слезы с лица, - Пора. Они уже прибыли, - Рагнар остается стоять в дверях, а колдунья все не может заставить себя встать из кровати, потому что отчаянно боится оставить дочь одну. Еще пару минут она тратит на сомнения, а затем шепчет последний из тех заговоров, что известны ей еще со школы. Гудрун дурно владела гальдром, но за неимением другого варианта, она продолжала оставлять зацепки, за которые сможет держаться Фрейя столько, сколько необходимо, чтобы провести ритуал, который спасет ей жизнь, - Gaizahildiz sairaþwerô, far þū nū, fundanō isti. Þunraz wīhai þiz, Þurisadruhtiningō, Gaizahildiz sairaþwerô1 , - Гудрун целует дочь в горячий лоб и поднимается на ноги, задерживаясь у кровати еще на несколько десятков секунд, - Борись, Фрейя, именем Одина, Ньерда и всех Богов, что жили и живут в Асгарде, заклинаю тебя, борись.

Гудрун выходит из комнаты, делая глубокий вдох с тем, чтобы взять себя в руки. Настало время действовать, а действия требовали от нее максимальной вовлеченности и минимального эмоционального расхода. Либо все получится, либо вся эта земля сгорит вместе с теми ублюдками, что посмели тронуть ее дочь.

С Рагнаром они почти не говорят. Он имеет право присутствовать на ритуале, потому что в жилах Фрейи текла его кровь, но они оба знают, что ему лучше быть со своим домом и взывать к Одину, а не к Ньерду, потому что последнего Гудрун будет просить сама, как никогда не просила. Ей сложно дать уйти еще и мужу, но женщина знает, что это необходимо для выживания Фрейи и потому отпускает, заверяя, что со всем справится и к утру они соберутся за завтраком с абсолютно здоровой дочерью.

Женщина поднимается в свою спальню и отмечает, что одежда для нее уже готова. Абсолютно белое платье из тончайшего хлопка и более ничего. Гудрун встает перед зеркалом и внимательно разглядывает себя. Ритуал начался. Перед самой собой, лицом Ньерда и Древних Богов она отказывалась от всех титулов, заслуг и регалий, чтобы предстать перед своим Богом нагой и не оскверненной ничем мирским. Женщина снимает с волос несколько резинок, распуская темную копну и срезает тонкие пряди, на которых незримо присутствуют ее отличительные знаки власти – крошечные бусины, тончайшие атласные нити серебряного и синего цвета. Пряди падают на ледяной пол и Гудрун придирчиво осматривает волосы на предмет того, что могла пропустить. Следом отправляются перстни и кольца: перстень-печать, перстень главы дома, кольцо рода, обручальное кольцо. Сегодня она – невеста одно лишь Ньерда и ничья больше. Сегодня Гудрун – просто Гудрун. Серьги, цепочка, наручи, кинжалы, корсет – все долой. С замиранием сердца женщина смотрит на себя в зеркало, снимает одежду и облачается в белое. Блаженство или страх быть просто собой? Как давно этого с нею не случалось.

Колдунья спускается по лестнице вниз и решительно выходит во двор, где собрались главы прибывших семей. Сто два. Так ей докладывают. Значит, на месте были все семьи и в то время как жены, дети и старики уже ждали на побережье, мужчины были здесь с тем, чтобы узнать о случившемся и о том, что требуется от них. Едва Гудрун переступает порог дома, как общий гул голосов стихает. Они видят ее такой впервые. Никогда раньше молитвы Ньерду не принимали таких масштабов при правлении этого главы. Ни у кого не хватает ни силы, ни дерзости обратиться к ней сейчас. Ветер колышет тонкие полы одежды и темные волосы Гудрун и мужчины склоняют головы и опускают глаза из уважения: она стояла перед ними почти нагая.

- Я благодарю всех мужей дома Ньерда за то, что вы откликнулись на мой зов в час беды, постигшей меня, как матери и главы дома. Моя единственная дочь, Фрейя Ньердсдоттир минувшим днем была ранена ядовитым клинком и с тех пор находится на грани жизни и смерти и даже сейчас я не знаю точно, жива ли она. Благословенные руки наших целителей не справляются с ядом и нет такого противоядия среди наших зелий, которые смогли бы спасти ее жизнь. В этот тягостный предрассветный час я намерена обратиться к нашему покровителю, к великому Ньерду с тем, чтобы просить его даровать моей дочери исцеление, ибо нет за ней вины, которая должна быть наказана смертью. Я позвала вас, чтобы просить молиться Морскому Владыке за ее жизнь вместе со мной. Я верю, что наш отец услышит просьбу жен, мужей, детей и стариков и дарует Фрейе исцеление. И я вам клянусь, что как только она встанет на ноги, еретики, предавшие свою веру, свою землю и свой народ заплатят за это самую высокую цену из всех возможных. Будьте же со мной в этот час, как были всегда и я обещаю вам, что свершим месть за наших врагов, за честь нашего дома и за проливаемую веками кровь, - эта речь лишает Гудрун последних сил, потому что больше всего ей сейчас нужно быть рядом с Фреей и убедиться в том, что дочь все еще дышит, а она вынуждена говорить с мужчинами, которые до сих пор испытывали растерянность и лишь по окончании речей поняли, для чего их собрали, да еще и так срочно. Женщина не может дожидаться решения каждого из них и потому, спустя минуту ожидания, Гудрун поворачивается спиной и делает несколько шагов по направлению к дому.

- Sannlega! 2

Хотя прислуга каждую минуту проверяет Фрейю, Гудрун все равно боится заходить в ее покои, боится понять, что опоздала, боится не успеть. Вместе с тем она понимает, что счет пошел на минуты и мяться на входе – худшая идея из всех. Женщина решительно переступает порог комнаты и слышит тяжелое дыхание, благодаря Ньерда за то, что он удерживает ее дочь от падения в пропасть. Женщина гладит Фрейю по огненным волосам, берет ее на руки и выходит из дома.

Путь до прибрежной зоны не такой уж длительный и Гудрун преодолевает его босая. Территория и впрямь укрыта туманами сейда, как того и просила женщина и она проходит сквозь них, ведомая колдовским ориентиром – ярко-синей звездой.
На пляже ее встречает такое большое количество людей, что кажется, будто здесь собрался не весь клан, а вся страна.
Во все глаза на Гудрун глядят мужчины, женщины, дети, жрецы, все, кого она призвала ради спасения своей дочери. Все присутствующие молчат и расступаются, давая колдунье дорогу и склоняя головы. Не из уважения к самой дочери Ньерда. Из уважения к матери, которая держала свое умирающее дитя на руках.

Она прошла сквозь толпу тяжелым шагом, прижимая к себе Фрейю и чувствуя ее озноб, слыша каждый новый удар ее сердца и каждый новых вдох, подтверждающий, что она жива, что она выживет, что она будет в порядке, ведь они уже успели. Они уже здесь.
Говорить с Гудрун не осмеливаются сейчас даже жрецы, которые стоят по пояс в воде, готовые служить своему Богу и своей главе. В невидимых глазу цепях, здесь же, между ними на коленях стоят десятки пленников, многих из которых женщина попросту не помнит. Всем им предстоит одно: смерть во имя жизни, жертва во имя Ньерда.

- Самое время начать просить Владыку отпустить тебя домой, моя милая, - шепчет Гудрун на ухо дочери, когда один из жрецов запевает священный гальдр, который через несколько строк подхватывают члены дома, опустившиеся на колени позади главы клана. Прохладные волны касаются ступней женщины и она перехватывает Фрейю поудобнее, ожидая, пока не будет завершена хвалебная часть. Гуннар замолкает, морская гладь напротив начинает волноваться и в воде отражаются слабые лучи восходящего солнца. Женщина делает шаг в морскую пучину, а жрец перерезает первую глотку пленника, возвещая о дарах, принесенных Ньерду в этот предрассветный час. Хор голосов позади, вторит словам жреца и сила, которую имеют эти голоса, мнится, готова разверзнуть океан целиком.

Я уже просила тебя о своих детях в этом месте не единожды и ты принял моего мертвого сына к себе, ты подарил мне Асгейра, когда я этого просила, ты уже забрал мою нерожденую дочь, которую я принесла сюда же. Сегодня я прошу тебя о еще одной жизни. О жизни моей Фрейи, о жизни нашего с тобою дитя, ибо верю я, что ты послал мне ее не случайно. Молю тебя, Владыка, услышь не меня, но голос всех своих детей, что просят за нее, за мою дочь, не повинную в деянии, которое можно было бы наказать так жестоко. Молю тебя, избавь тело ее от яда, что отнимает ее жизнь, а душу от мук выбора между жизнью и смертью. Даруй ей жизнь, даруй ей исцеление, в котором нуждается и она, и я, ибо не смогу я дальше нести свой крест, если ты заберешь ее у меня, не смогу я быть достойной твоего имени, не смогу кровью смывать нанесенные тебе оскорбления, не смогу оставаться дочерью твоей и твоей невестой. Верю всем сердцем в то, что ты услышишь меня и вернешь мне нашу дочь. О большем я не прошу, ибо всего большего добьюсь сама, прославляя имя твое и имена твоих детей.

Гудрун заходит все глубже и глубже и вот вода уже касается Фрейи, которая начинает трястись сильнее. Женщина прижимает ее крепче к себе, скорее инстинктивно, чем осознанно, укрывая о того, что было ей неприятно и доставляло малейшие неудобства. Шум волн теперь заглушает все голоса на фоне и остается лишь голос самой Гудрун и Владыки, что шепчет слова ей неизвестные.
Вода вокруг окрашивается в алые тона по мере принесения пленников в жертву, а тела их словно их тянули нарочно, а не уносило течение, уходят все дальше и дальше от берега, обходя, разве что, Гудрун с Фреей.

Клянусь тебе кровью своей, что не оставлю свершенное против нее злодеяние просто так, клянусь тебе, что отомщу за нее и за поруганную честь всякого из Древних Богов, чьи имена были осквернены чужестранцами, бастардами и предателями. Никогда я не подводила тебя и никогда не нарушала данной тебе клятвы и да будет она исполнена и сейчас, покуда ты не оставишь меня, покуда даруешь мне свое благословение и спасение моей дочери. Услышь меня, Великий Владыка. Будь милосерден к своей дочери и не оставь нас в день величайшего испытания нашей веры, нашего мужества и наших душ. Ибо мы – самые верные твои дети, готовые постоять за имя твое, как и имена всех Древних Богов.

Морская пучина бушует и бурлит вокруг Гудрун и Фрейи и у женщины нет ни малейшего желания проверять, что происходит в остальной части прибрежной полосы. Звуки голосов совсем стихают и становится слышен один лишь оглушающий рев волн, выбивающих дочь из рук Гудрун. Волны эти захлестывают лицо и волосы Фрейи, а женщина так отчаянно боится ее отпустить, что на мгновение ее посещает мысль пойти обратно и найти иной способ. Но колдунья знает, что иного способа нет. Она отрывает дочь от себя, вытягивает руки и дает ей уйти под воду целиком.

Вверяю тебе нашу дочь, ибо лишь ты, Владыка, распорядишься жизнью ее достойно.

Секунды текли так медленно, что Гудрун казалось, будто проходят часы.


1 - Гайзахильд ран-бурав,
Уходи сейчас же,
Обнаружена ты.
Тунар да освятит тебя,
Турсов владычица,
Гайзахильд ран-бурав.

«Кентерберийское заклинание» из англосаксонского манускрипта 1073 года. Предназначено для исцеления болезни (ран). Болезнь сопоставляется с очевидным злом — с великаном или великаншей, нарекается неким именем, фактически, персонифицируется и изгоняется, в частности, путем призвания Тора (врага великанов) освятить своим молотом, т.е. уничтожить.

2 - Да будет так!

+3

5

Сколько крови проливается в мире каждый день? Сколько бессмысленных убийств совершают ежедневно в порыве гнева и безумия? Сколько людей проходит мимо, закрывая глаза на творящуюся рядом с ними несправедливость, остаются слепыми до тех пока беда не коснётся их лично? Сколько мёртвых отправляется в обитель Хель, лишь по той причине, что люди власти решились заключить худой мир, а остальные делают вид, что согласились, продолжая действовать во вреди исподтишка? Сколько ещё прольётся крови? Сколько ещё предстоит потерь?

С самого первого дня, с первого вздоха, жизнь ребёнка превращается в борьбу. Эльва знала это как никто другой. Смерть матери, детей, ещё не посвящённых богам и успевших восславить их, бесконечные покушения на сестру,  гибель ближайших друзей, соратников и просто единомышленников, что не пожалели своей жизни ради будущего дома Ньёрд, ради будущего Исландия, сохранения истинной магии и чистоты крови. Колдунья давно потеряла счёт дням, что начинались в святилище Ньёрда с молитвы о благословении и покровительстве в грядущей битве. Дни, на исходе которых не было сил даже на сон, что превращался в липкую паутину, в которой неотделимо смешивались явь и вымысел. Это было давно. Казалось бы с тех пор многое изменилось…

В день, когда Эльва, впервые за долгое время, смогла наконец-то вздохнуть спокойно и позволить себе провести время с сестрой, боги решили, что для их верных дочерей это роскошь. Как сотни раз прежде разгоралось безмолвное пламя на груди колдуньи, так случилось и теперь. Медальон, что приятным холодом касался кожи, даже в самые жаркие летние дни, теперь оставил ожог, заставляя колдунью невольно вскрикнуть от боли, не оставляя и тени надежды на то, что всё это лишь иллюзия, сказавшееся напряжение в виду веяний последних лет. Подавив желание сорвать горячий металл с кожи, что в последний раз пылал подобным образом во время убийства Аники. Сжимая губы ведьма лишь медленно подняла ладонь, охватывая сосуд с каплями родной крови. Эльва не переставала чувствовать жар ни на мгновение, но всё ещё не желала верить собственным ощущениям. Знала, что это не игра разума, не шутка, не иллюзия и не могла заставить себя поверить. Металл обжигал и если бы не магия амулета, сдерживающая наносимые увечья на коже давно уже вздулись бы волдыри. Надежду уничтожило прикосновение руки, едва пальцы сомкнулись на сосуде, колдунья оставила бесполезные попытки сопротивляться. Для того чтобы Гудрун поняла, что происходит слов не потребовалось, одного взгляда Эльвы было более чем достаточно. Беда вновь стучится в их двери и коль скоро сестры сидят рядом, находятся в безопасности, значит, что-то нависло над её детьми, возможно племянниками. Ведьма старалась даже не думать о том, что вспышка подобной силы могла означать лишь смертельную опасность.
Паника всегда связана лишь с бесполезной потерей времени, позволить себе которую колдунья никак не могла. Найти. Всё что можно было сделать сначала, это просто найти их всех. Полагаясь лишь на интуицию, Эльва сделала первый звонок…

Не должно детям, вернувшимся в дом, падать на пороге обессилев, но иногда выбора им не оставляют. В первое мгновение, увидев своих детей в доме Ньёрда в подобном состоянии, Эльва впала в оцепенение. Слишком много крови и невозможно понять, где чья. Невольно страх потерять ещё одного из своих детей пронзал всё её существо. Гудрун начала действовать первой и именно её движение вывело колдунью из забытья.  Долгие часы смешались воедино, превратились в один сплошной кошмар наяву, где усталость сменялась страхом и решимостью, гневом и жаждой крови. Для того чтобы в доме Ньёрда вновь собрались лучшие целители дома Хель, потребовалось всего одно короткое послание. Маги прибыли в дом Ньёрда, не задавая лишних вопросов. Едва оценив состояние наследников Хель, подтвердив тот факт, что дети Эльвы были вне опасности, они были переданы в полное распоряжение Гудрун. Ранение Фрейи вызывало намного больше опасений, нежели ссадины Альды и Лойи, которые Эльва была в состоянии обработать сама. Ни на минуту не покидая детей, ведьма внутренне разрывалась, желая чтобы Альда, как можно пришла в сознание, колдунья не забывала и о сестре, о племяннице. Безмолвная мольба, обращённая к древним богам, стала единственным лекарством для нервов, отвлекаясь на действия, женщина по-прежнему ждала хоть какого-то разрешения сложившейся ситуации. Напряжение, тревога лишь усиливались с каждой минутой, ведь вестей не было ни от лекарей, ни от сестры.

Долгие часы ожидания, не менее долгие разговоры с детьми, прерывавшиеся лишь молитвами. Гнев приходил на смену страху, но и его притупляла усталость. Хотелось сорваться с места, для того чтобы уничтожить обидчиков сию же минуту, пока память о каждом совершённом им опрометчивом шаге особенно ярка, но невозможно было покинуть дом. Амулет по-прежнему пылал. И коль скоро Эльва могла быть спокойна за здоровье своих детей, эта тупая ноющая боль, от которой колдунья даже не пыталась избавиться, предупреждала о том, что племянница всё ещё была в опасности. Ведьма молилась Ньёрду. Как когда-то много лет назад молила морского бога вернуть ей Гудрун, отвести беды, опасность, так теперь просила не забирать Фрейю.

Рагнар бесновался в доме и теперь уже знал обо всём, что случилось с детьми. Жизнь племянницы, несмотря на все усилия лучших целителей и врачей, оставалась в опасности.  Даже когда в больнице Фрейя наконец-то пришла в себя, амулет словно взбесившись ни на минуту не умерил своего жара, не позволяя своей обладательнице найти покой. Несмотря на нежелание лишний тревожить сестру, женщина не скрывает этого факта от Гудрун. Последствия бездействия в минуты облегчения могут быть фатальны в дальнейшим. Эльва звонит и целителю настоятельно рекомендуя не спускать взгляд с подопечной, поскольку кажущееся улучшения может лишь предшествовать кризису. За прожитые годы колдунья стала чересчур недоверчивой, в некоторые моменты, пожалуй, даже до состояния паранойи. Письмо, которое получает Оддгейр становится лишь подтверждением не угасающих опасений. Эльва не ждёт ни распоряжения, ни решений, моментально перемещаясь в дом Ньёрда, она вслед за целителями Хель, полностью отдаёт себя заботам о подготовке грядущего ритуала. Подле тех, кто повинуясь воле главы клана стоит на берегу, используя сейд колдунья скрывает пространство словно в тумане. Любое действие сейчас является спасением для разума ведьмы. Страх, который она продолжает гнать от себя прочь, беспокойство, напряжение, которое лишь продолжает нарастать. Ведьма сделает всё, жаль только время привычных битв в этом случае осталось далеко позади. Нельзя просто убить соперника и ценой его жизни купить жизнь Фрейи, нельзя отвести занесённую для удара руку, для этого слишком поздно. Эльве, привыкшей принимать непосредственное участие в битвах клана, мстившей за любую обиду нанесённую членам дома, тяжело оставаться даже в состоянии мнимого бездействия. Её душа алчно взывает к разуму, женщина жаждет крови немедленно, прямо сейчас, но вместо этого продолжает руководить приготовлениями на берегу, не в силах покинуть этого места теперь, когда каждый голос обращённый к богам будет особенно важен. Эльва стоит в воде, когда говорит Рагнару, что всё готово, что маги ждут Гудрун и Фрейю. Её ждут и когда сестра наконец появляются у воды с дочерью на руках, ведьма чувствует боль поднимающуюся из глубин памяти, буквально выворачивающую душу наизнанку. Она не смогла. Много лет назад она не смогла уберечь свою дочь от её же собственного отца, но теперь, чего бы это ни стоило, дитя Гудрун они вернут к жизни. Тяжело отпускать собственное прошлое, но долг зовёт. Разбитая надвое душа не принесёт теперь никакой пользы дому. Мёртвое мёртвым, до последнего мгновения можно сражаться лишь за живых.

Верни её Морской Владыка. Мой отец уже ушёл к тебе. Сегодня, я прошу тебя исцелить эту мятущуюся душу. Она ещё не успела увидеть жизни, слишком молода для того чтобы стать достойной тебе невестой. Молю, владыка, очисти её тело, даруй ей исцеление. Долгие годы она будет славить тебя делами земными. Много лет во имя твоё она проведёт на этой земле, для того чтобы спустя годы, став достойной твоего взгляда она отправится в мир иной, но не теперь. Верни, Владыка, верни её своим детям. Во славу твою и твоих детей, с именем твоим мы принесём иные жертвы. Прими эти жизни, насыться ими, помоги исцелить дочь твою.

Эльва не видит того, что происходит вокруг, но чувствует как медленно угасает чужеродное, бушевавшее пламя. Морская пучина бушует, вода бурлит и кажется, что именно сейчас Ньёрд выбирает себе спутника. Словно проверяя решимость своих детей, он бьёт их резкими волнами, ледяной водой.  Фрейя скрывается под водой, но колдунья не видит этого, просто чувствует, как их всех касается нечто высшее, непостижимое разумом, но доступное только лишь сердцу.

Не покидай нас, Владыка, в этот скорбный день. Не оставь без помощи, без силы твоей. Услышь мою мольбу, услышь нас всех, ибо не я одна пришла просить тебя за жизнь одной из дочерей твоих, но все дети твои. Молю тебя дозволь ей вернуться, исцели. Тысячекратно будет оплачена боль её. Я отомщу, посмевшим отринуть власть Древних Богов. Осквернившие веру, оплатят свои долги пред богами кровью. Да будет Воля твоя.

Эльва молчит, стараясь внимать не голосу разума, но чувствам, внимательно прислушиваясь к угасающему жару амулета, в ожидании развязки. Будет смерть, будет вспышка. Будет жизнь, он не даст этого последнего разряда. Как мучительно тянется время…

Отредактировано Elva Njörðrsdottir (2017-08-09 22:18:46)

+3

6

Некому было сказать, что именно чувствовала Альда и что именно ей говорила богиня. Физические увечья лечатся быстрее, чем моральные, а поездка за братом и сестрой выломали вельву, вымотали и выкинули обессиленную в реальность, когда она искала забытья на руках у Хель. Она раньше не могла представить, что ей может быть настолько плохо, что сознание в последние метры, что она тащила себя и вельву из клана Гулльвейг, прихваченную в порыве гнева по божественной воле, держалось на одной лишь силе воли.
Никто не знал, кроме них с Лойи, а тому было сейчас не до теологических диспутов, что именно позволило ей найти их с Фрейей раньше, чем они оказались бы убитыми. За клятву, позволившую идти сквозь видение, найти и вызволить, заключённую на крови, она платила высокой ценой собственного рассудка, падая в безумие. Безумие накрывало тёплыми бархатным чёрным покрывалом, скалилось и отдавалось железистым привкусом крови на языке. Физические травмы Альду давно не пугали, как не пугала и смерть - ее невозможно было убить, потому что это под силу было одной лишь матери ее Хель, потому что даже смерть ее значила бы лишь перерождение, а сущностью перелилась бы в новый сосуд, который получил бы новое имя, новый опыт и память за несколько веков.
Когда она пришла в себя спустя несколько часов, то не узнавала никого: ни родителей, ни братьев, ни сына, ни мужа. Для неё все выглядели странно, подернутые дымкой, чьих лиц было не разобрать, только оскалы вместо улыбок, ярко очерченные голодные рты тех, с кем она виделась у Реки Времён, кто просил ее крови в обмен на видения, которые были необходимы. Она чувствовала всех алчущими до жертв, необходимость жертвы витала в воздухе, виделась кровавыми подтеками на стенах, на людях, которые чего-то хотели от неё, но от которых Альда пыталась отстраниться. Они пугали ее. Ее выворачивало.
И ей некому было сказать, что ей страшно, безумно страшно, страх поднимался откуда-то изнутри. Она не могла вспомнить даже имени, знала лишь одно - она голос Хель, и Хель ждёт жертвы. В воздухе горьковато пахло морем. Видимо, это тоже что-то значило.
Но лишь бы не прикасались к ней, лишь бы не дотрагивались, потому что иначе голова взрывалась дикой болью, а она пыталась забиться в угол подальше от всех, огрызалась как раненый зверь, опрокидывала все склянки, с которыми к ней лезли, которые пахли плесенью, пылью. Ничто из того, что ей было нужно, не могло так пахнуть.
А потом она снова проваливалась в темноту, там кто-то тянул к ней руки, о чем-то кричал, там было много крови, рыжие волосы, тени и что-то ещё. Он сам не могла разобраться ни в чем, ей было очень страшно, но она не боялась умереть, она снова потерялась, стала абсоютом, который лишён лица и имени, который плоть от плоти Хель, но вокруг не было покоя.
Она пришла в себя за час до рассвета. Просто в голове что-то щёлкнуло, что-то встало на свои места, появились лица, имена и звуки. Звуки все еще причиняли боль, но теперь хотя бы она могла различить голоса, буквы собрать в слова.

До Святилища несколько часов дороги, которые она проводит в забытьи разрешив только Хьёрдис ее сопровождать. Ей все ещё не хочется говорить, а от громких звуков выворачивает, но она чувствует огромную силу, которая текла сейчас внутри неё. Со свадьбы и суток в подземных пещерах прошло не так много времени, она все еще была полна божественного благословения, оно-то, возможно, позволило ей пережить прошлый день.
В Святилище тихо. Наконец-то была не гнетущая тишина, а спокойствие, благодать. Если бы она могла, она жила бы здесь, если бы она не была дочерью Оддгейра, она жила бы со жрецами в добровольном уединении. Если бы.
Альда знала, что в доме Ньёрда сейчас течёт жертвенная кровь, но здесь ее, вопреки обычному ходу вещей, не нужно было. Она была старшей от крови, что роднила ее с Фрейей, затерявшейся между мирами, когда она все еще нужна была здесь.
Вельва растерла угли в ладонях, проведя ими по левой половине лица; чёрное-белое одеяние, распущенных волосы, не жизнь и не смерть, потому что сама она ещё рассудком была слаба.
Я дочь твоя возлюбленная, тобою выбранная, тобою хранимая. Твоею волей прошедшая сквозь видение, чтоб все спасти брата моего драгоценного и сестру мою, что кровью Ньёрду обязана. Ты мне позволила найти их, тебя я теперь прошу о милости: о Владычица, что отдаёт нам наши сущности, что ласковее любой матери, что примиряет нас с собою, молю тебя, о Хель, закрой ворота свои, отверни взор живой от Фрейи, дочери Ньёрда, обернись к ней глазами мертвыми, коснись ее рукой холодной. Оставь ее матери земной, отведи Тень от неё.
Взамен можешь взять мою кровь, что с кровью ее сходна.

Альда аккуратно порезала каждую ладонь ножом, с которым был арестован неразлучна, приложила к чёрному песку, давая тому забраться жертву.
Ей оставалось ждать и молить, ей оставалось благодарить, что клятвы ее все богиней были услышаны, а потом уже Лойи ничего не грозило.

Отредактировано Alda Helsdottir (2017-08-21 22:37:33)

+4

7

Тейр прибыл к Святилищу одним из последних. Он знал, что на километр вокруг озера нет никого, кто не принадлежал к детям Фригг по праву рождения, что территорию освободили и спрятали за зеркальной стеной сейда ещё вчера, едва в дом главы клана доставили письмо, что все его родичи - от новорождённых младенцев до прабабки Магнхильдюр - сейчас здесь, но он не мог отделаться от ощущения, что их собрала здесь не только просьба Гудрун Ньёрдсдоттир и воля Гейроульвюра. Тейр Фриггсон из клана Хель медлил, пытаясь отделить одну смуту в душе от другой, и нехотя протянул руку к собственному отражению, не решаясь с разбега войти в зеркало. Реальные пальцы прошли сквозь иллюзорные, не встретив сопротивления, и мгновением позже кто-то схватил его за руку и дёрнул сквозь стену сейда.
Безупречная даже в такую рань, с миниатюрной сумочкой в руках и в кокетливо сдвинутым на затылок берете Хёгна поймала брата в объятия, будто они виделись не неделю, а целую вечность назад.
- Ты непозволительно задержался, - выпустив Тейра, она поправила тщательно завитые локоны. - Объяснись.
Он только пожал плечами. Может быть, Хёгна требовала ответа, уже обо всём зная, но Тейр не был готов его озвучить. Последние двое суток он вообще предпочитал отмалчиваться, то и дело, задумавшись, выпадая из реальности. Он не говорил ничего сверх необходимого, потому что знал, как опасны слова, особенно - сейчас, когда судьба всего острова зависела от того, выживет ли одна-единственная девочка с огненными волосами и добрым сердцем. Семь колдовских кланов Исландии будут молить своих богов даровать Фрейе жизнь, и Тейр не сомневался, что мольбы будут не только о ней. Вряд ли кто-то осмелится признаться в этом, но к имени дочери Гудрун наверняка примешаются и другие имена. Вряд ли осознанно, но смогут ли они - все они - сдерживать исступлённое желание добра ближним как можно дальше, осознавая при этом, что война, о которой все толковали, которую боялись и пророчили день за днём, придёт вместе с первыми лучами солнца? Глава дома Ньёрда будет в своём праве, и, сколько бы ни шептались по углам недовольные, она не останется без поддержки. А он, Тейр Фриггсон из клана Хель, лично заинтересован в том, чтобы многоуважаемая Гудрун добилась своего. Он слишком молод, он не боец, он уже никто и пока ещё никто. Это правда, и она нисколько не ранит. Его гнев - ничто по сравнению с яростью Гудрун; перед ним ещё целая вереница из желающих и способных отомстить за причинённый Альде вред, и он в очередной раз запутывается в сложной иерархии семейной и клановой мести: кто (и за кого) заступится раньше - глава клана за наследницу, отец за дочь или муж за жену? Бессонные ночи лишили ум Тейра прежней ясности, но не размыли границы, на которой заканчивается преклонение перед женщиной и матерью и уважение к защищающему её мужчине и начинается истребление врага. Не поменяли местами вероломство и доблесть, не остудили пыл и не пошатнули уверенности в том, что считать подлостью, а что - справедливостью. И когда старшие примут решение начать войну, он найдёт в ней место для себя.
- На тебе лица нет, - Тейр подал сестре руку, помогая спуститься с дороги к воде. Из-под высоких каблуков летели мелкие камешки, острые носы туфель вспарывали песок, и ярко подведённые глаза смотрели цепко, не оставляя сомнений в том, что из его молчания, его гримас, жестов и даже непроизвольно меняющегося ритма дыхания Хёгна уже сделала необходимые выводы. Она могла не знать доподлинно, но чутьём и наблюдательностью Богиня её не обделила, поэтому Тейр после недолгих колебаний всё же счёл за лучшее не отпираться:
- Да, я… Я потом расскажу, хорошо? Сейчас не время, да и вообще, - он махнул рукой, на ходу отключая по-прежнему безмолвный телефон. Их обоих звали воды озера Хвалирарватн, и занимавшийся рассвет не оставлял времени на спор. Сырая галька впивалась в колени, полы пальто намокли и отяжелели, руки замёрзли, но Тейр продолжал плескать воду в лицо, не обращая внимания на детей Фригг, потянувшихся к невысокому деревянному зданию на другом берегу. Им нет нужды так долго и так тщательно отделять себя от того, что вскоре будет сказано. Им нет нужды смывать с рук ощущение пустоты, оставшееся после того, как Тейр уехал, так и не дождавшись хоть какого-то улучшения состояния жены. Они не знают, сколько раз он успел мысленно намотать на кулак волосы той твари, что сейчас томится в застенках Хелей, и разбить её скуластое личико. Не во гневе - о, нет, гнев всё испортит! - а спокойно, со здравым холодком, способным вовремя сдержать руку и не дать опьянеть от чужих мук. Если - когда - ему будет позволено, Тейр сделает всё правильно и даст ту же меру боли и безумия, и когда крик дочери Гулльвейг вытеснит из памяти надломленный, полный страдания и отчаяния голос Альды, он позволит себе вновь стать милосердным. А милосердие не исключает справедливости. Плата за тревоги и страх детей Хель, за едва не окончившие своё существование драгоценные флаконы с зельями - те, что едва избежали встречи с полом и стенами, за собственные глаза, едва не вынутые тонкой рукой возлюбленной супруги, за Оуттара, чьё присутствие не подарило Альде ни единого проблеска рассудка, за боль Лойи, будет такой, что ни люди, ни боги не смогут обвинить Тейра в чрезмерности, предвзятости и пристрастности.
В Святилище клана как всегда пахло свежим деревом, и знакомый с детства запах успокаивал, приносил умиротворение, какого не могли подарить ни мысли об отмщении, ни холодная вода, стекающая по шее и рукам. От детей Фригг сегодня не требовалось никаких жертв, кроме добровольных, но чаша для подношений была полна, и хаотическое, неупорядоченное движение собравшихся под светлыми деревянными сводами колдунов не останавливалось. Гул сотен голосов, тысячи слов, слёзы и смех, который не был ни насмешкой над постигшим дружественный клан горем, ни попыткой скрыть свою нервозность. Дети путались под ногами, требовали внимания, а потом затихали, одёрнутые коротким словом родителей или напуганные длинным, льющимся звено за звеном наставлением прабабки Магнхильдюр.
- ...Ты любишь, когда мама расчёсывает тебе волосы и поёт, чтобы ни один злобный дух не причинил тебе вреда? Гудрун из дома Ньёрда любит свою дочь Фрейю, как защищает и любит тебя твоя мама, Хюльда. А ты любишь свою маму, Хюльда?.. Сильно-сильно? Так послушай меня, малышка: Фрейя из дома Ньёрда любит свою мать так же сильно, как и ты свою. Да, да, ты сильнеее… Но Фрейя заболела и не может сказать этого своей маме Гудрун. А ты хочешь помочь Фрейе? Умница! Тогда попроси об этом нашу Мать, Хюльда, попроси милостивую Фригг, чтобы Фрейя из дома Ньёрда выздоровела и говорила своей маме Гудрун много-много красивых слов. Попроси, чтобы Гудрун ещё долго пела своей дочери, чтобы ни злобный дух, ни дурной человек не причинили зла дочери Ньёрда, чтобы Фрейя оправилась от болезни и любила свою маму так же сильно, как ты любишь свою, Хюльда…
Сглотнув комок в горле, Тейр пробрался к алтарю и замер, не в силах осознать увиденное. Чаша для подношений действительно была полна: кто-то принёс хлеб, ещё горячий, с румяной корочкой; кто-то - домашний сыр, ноздреватый, душистый, сваренный с нехитрым домашним гальдром. Вокруг алтаря громоздились рулоны и свёртки тончайшего полотна, выбеленного, расшитого узорами, настоящая драгоценность, какую любой здравомыслящий человек не стал бы доставать из сундука иначе как на свадьбу или в день посвящения детей Богине. В цветных и белых складках прятались вырезанные из липы детские игрушки, свистульки, куклы, деревянные бусы и гребни, - а ещё золотые браслеты, серьги и кольца. Но настоящим потрясением стало то, что гладкая, отполированная временем и прикосновениями поверхность алтаря была скрыта от взоров косами. Обыкновенными женскими косами: почти белыми, золотистыми, русыми, рыжими, светло- и тёмно-каштановыми и иссиня-чёрными. Тонкими и толщиной в мужскую руку. Короткими - в ладонь - и длинными. Влажные от тёмного вина, солёной крови и материнского молока, они змеились по алтарю, ниспадали на пол, ясно давая понять, что не по одной только воле главы клана явились сюда дети Фригг, не только повинуясь его слова принесли они жертву, но - от сердца. От крови и понятного всем им ужаса, рождённого одной только мыслью потерять ребёнка. Обернувшись, Тейр читал это в лицах, в глазах, в руках, ласково обнимающих детей, в том, как матери прижимали к себе младенцев, как клали ладони на плечи подростков и уже взрослых дочерей и сыновей. Дочери Фригг отдали свои косы, чтобы Мать спряла из них длинную, крепкую нить для Фрейи Ньёрдсдоттир, и в каждом взгляде, брошенном из-под неровно обрезанных волос, царапающих оголённые шеи, была свирепая решимость.
Тишина накатила, как солёная морская волна. Шум слов и шагов стих, сердце припустило вскачь при виде отделившихся от толпы фигур: Магнхильдюр и Эйвёр, старшая женщина клана и младшая от её крови. От звука, с которым тяжёлая, окованная железом и знакомая всякому лентяю, кто не желал постигать премудрости гальдра, трость ударила в пол рядом с алтарём, вздрогнул не только Тейр. А потом ещё и ещё, пока сознание не согласилось принять этот тяжёлый, пугающий ритм вместе с тем, как нарастала песнь жрецов: сначала безмолвная, превращающаяся в шёпот, в будоражащую кровь мелодию, в рвущийся из горла крик. И снова - только ритм, мерные удары, под которые умолкшие жрецы все вместе, в шесть рук, ухитрившись не помешать друг другу, подняли с алтаря веретено с суровой нитью. Маленькие смуглые руки Эйвёр приняли его как должно; девушка с поклоном протянула конец нити старшей родственнице и лёгким шагом танцовщицы двинулась в сторону родичей. Тихие голоса сливались в один, иной раз блестела сталь, быстро и неглубоко надрезая ладони, а нить всё тянулась и тянулась от одного колдуна к другому, крепко сжатая в покрасневших кулаках, и никак не заканчивалась. Небо светлело, и, когда подошла его очередь, Эйвёр оставалось обойти всего несколько человек.
Тейр коротко поклонился девушке и протянул руку  - к веретену.
- Сын просит Мать, - и острый конец веретена проткнул кожу. Выступившая на ладони кровь без следа впиталась в тёплое дерево, он коснулся нити и сжал кулак.
Мать моя Фригг, я пришёл к тебе сыном, какого ты знала с первого крика. Мать моя Фригг, я сын твой, что не оставит тебя до последнего вздоха. Мать моя Фригг, я твой сын и не предам никого от крови твоей, покуда будут те, кто от крови твоей, тебе детьми. Пред тобою я весь, Мать, и тебе судить меня, слово моё, дела мои. Услышь меня, Мать, и не оставь мольбы моей без ответа.
- Мать услышит сына, - тёмные ресницы дрогнули от удивления, но голос остался тихим и нежным, будто произошедшее было обыденным явлением. Дети Фригг замерли, соединённые в одно целое дыша в унисон, затихли малыши, приноравливаясь к стоящим вокруг, заворожённые участием в большом таинстве, и если кому-то, как и Тейру, вдруг показалось, что колючая нить едва заметно вибрирует под пальцами, это был хороший знак.
Мать матерей, ниспошли милость свою дочерям своим. Заслони от великого горя Гудрун из клана Ньёрда, не дай ей изведать боли, страшнее которой нет. Сбереги от тьмы Фрейю из клана Ньёрда, не дай пропасть во мраке её огненным косам и ловким рукам. Спряди длинную нить, и пусть будет жизнь Фрейи, дочери Гудрун, долгой. Мать моя Фригг, тебе ведомо всё, и я, сын твой, прошу дать исцеление Фрейе, дочери Гудрун, освободить её тело от яда и разум - от ужаса. Дай ей радости, о Мать, дай ей в должный час доброго мужа и благослови её потомство, что всегда будет помнить и славить тебя. Мать моя Фригг, яви своё могущество, спаси Фрейю и не оставь её в грозный час. Ты знаешь меня, Мать, я открыт тебе, и прошу я, Тейр из клана Фригг: внемли моим словам.
Эйвёр вернулась к алтарю, и обе женщины взялись за оба конца нити, замкнув цепь. Им не было нужды резать руки или косы, кропить вином и молоком алтарь, они просто были - началом и концом, теми, кто собрал детей Фригг воедино перед лицом Богини и теперь касался жертвенника с принесёнными к нему дарами. За спинами Магнхильдюр и Эйвёр стоял клан Фригг, и через тонкую нить, через общую кровь, через их руки лилась общая мольба, истовая, беззвучная, в клочья рвущая тщательно выпестованную сдержанность. Молились жрецы, молились дети, молились их матери и отцы, из-под опущенных век текли слёзы, из прокушенных, измочаленных в месиво губ - кровь. Свет заполнял Святилище, ожидание царапало нервы, но ни один не осмелился прервать молитвы, разжать кулак и выйти в тихое - возможно, последнее тихое на этой благословенной земле - утро.
- Не оставь нас, Мать, даруй исцеление дочери Гудрун, не оставь Фрейю!
Не оставь нас, Мать, даруй исцеление!
Не оставь!
Не оставь.

+4

8

Самое время начать просить Владыку отпустить тебя домой.

Вот только просить здесь некого. Почти целую вечность Фрейя существует в абсолютной темноте, на нарушаемой не единым, даже самым слабым отблеском света. Поначалу она ещё слышит разные голоса, на молитвенный лад взывающие к разным богам: пока где-то в реальном мире дети старых Богов взывают к своим покровителям в её честь, до Фрейи как будто бы доносятся обрывки их фраз и мыслей, заглушаемые знакомым с детства напевным голосом. Сейчас для неё не существует ни имён, ни лиц – ничего за пределами этой обволакивающей темноты. Где-то в другом измерении, где её тело раскачивается на морских волнах, свои обряды заканчивают в домах Фригг и Одина, Локи и Хель, Фрейра и Эйр, в каждом из них своих Богов просили по-разному и о разном, пожалуй, не только о жизни для Фрейи, но и о чём-то несравнимо большее масштабном и важном. И на каждую озвученную просьбу в это раннее утро Высшие Силы готовы были откликнуться.

В какой-то момент тишину прорезает луч золотистого искрящегося света, но насладиться его красотой Фрейя не может – она резко начинает чувствовать обжигающе холодные касания моря к нестерпимо горячей коже, бьющую всю тело лихорадку и даже свои легкие, стремительно наполняющиеся водой. К тому моменту, как над её телом, смыкается водяной покров, она успевает умереть, кажется, больше сотни раз и возродиться снова, чтобы дожить жалкие остатки силы, ещё заключенной где-то внутри нее. Это во многом напоминает посвящение, и, казалось бы, беспокоиться совершенно не о чем, ведь единожды она уже выплыла, но в этот раз всё как-то иначе. И её тело медленно уходит куда-то на глубину.

А где-то на другом плане Фрейя видит нить. Ту, что можно было спутать с лучом света, хитро изгибающемся в постепенно светлеющем пространстве вокруг. Нить вьётся вокруг нее, зависшей словно в невесомости и плохо осознающей, что происходит вокруг, причудливо поблёскивает. Эта нить, такая тонкая и гибкая, но несмотря на это прочная, словно стальная, смыкается на ее запястьях и щиколотках, касается шеи, множась и появляясь уже с каждой из сторон, вскоре становясь плотной оболочкой для её тела. Спустя какие-то секунды Фрейю резко выдергивает из сумеречного пространства, уже пошедшего рябью.

Перед глазами начинают быстро сменяться картинки: большая часть видений – это двери, разные, от золотых и серебряных, до окованных медью деревянных, от литых до составленных из обломков копий и рукоятей ножей. И каждая из них была заперта. Нить к этому времени осталась только на запястье, а Фрейю преследовало ощущение того, что вперед она скользит не только ведомая этой нитью, но и чьей-то теплой рукой, обхватившей ее ладонь. Междумирье – сероватое, как изображение на экранах старых компьютерных мониторов, закрытых защитными стёклами, картинки вокруг мерцают, меняются с бешеной скоростью, будто бы подбирая нужные врата из бесчисленного множества доступных. За одними вратами слышен женский смех и звон монет, за другими – стройный хор мужских голосов, за третьими – оживлённые споры. Все звуки сливаются в одну плохо различимую какофонию, хаос вокруг нарастает, но как только Фрейе начинает казаться, что она сходит с ума, шум снова стихает, а её волос касается чья-то ласковая рука. Мысль о том, что всё будет хорошо, эхом прозвучавшая в голове, принадлежит не ей. Женский голос кажется похожим на голос Гудрун, и Фрейя знает, что этим словам нельзя не верить.

Нить обрывается, и спустя доли секунд она неожиданно для себя ощущает под ногами тропу, которая постепенно приобретает очертания тонкого золотого моста. Фрейя шагает вперед и понимает, что с каждым ее шагом мост неистово звенит, заглушая своим звоном все вокруг, а спустя какие-то секунды слышит протяжный собачий вой и звук когтей по металлическому покрову моста. Она со всех ног бросается бежать в обратную сторону, прочь отсюда, зажмуривает глаза, а когда решается их открыть, видит перед собой уже совсем другое место.

Сумрак сменяется ярким светом, а полупрозрачный иллюзорный иней, покрывший кожу, быстро тает. Золотой мост под ногами превращается в огонь, а потом и в радугу, но Фрейя не чувствует жара пламени, плывущая вперед не по собственной воле, а по воле, казалось, пространства вокруг. Картины продолжают меняться, но уже медленно, и одна здесь лучше другой. Через какое-то время, равное вечности и одновременно жалким секундам, радуга рассыпается на тысячу частиц за её спиной, а перед ней открывается совершенный в своём великолепии город. Сознание подсказывает, что ей надлежит идти по дороге, возникающей под босыми ступнями, и она идёт, словно магнитом притягиваемая к цели своего путешествия. Путь кажется бесконечным, но только единожды Фрейя хочет сойти с дороги, увлечённая звуками пира и веселья, но тогда перед ней появляется огромный волк и, предупредительно рыча, хватает ее за подол ночнушки и какое-то время тянет за собой, после срываясь на бег ровно в том темпе, чтобы колдунья могла видеть его, но не могла догнать. Время резко ускоряется, мир по обе стороны от дороги сливается в нечто, сравнимое с видами из окна машины, когда водитель разгоняется до предела...
В себя Фрейя приходит перед вратами Ноатуна.

Корабельный двор нельзя спутать ни с чем, даже если ты видишь его прекрасные чертоги впервые. И его двери – первые, распахнутые для неё, но зайти внутрь прекрасного белого дворца Фрейя не решается, замирая, пораженная видами, открывающимися сквозь распахнутые окна, очарованная чайками, которые, казалось, чувствовали себя хозяевами этого прекрасного уголка, и даже крик которых здесь казался музыкой. Где-то вдалеке на побережье открывался вид на десятки огромных кораблей, до того удивительных, что кажется – стоит до них дотронуться и они рассыплются, как неудачно наведённая иллюзия. Фрейе безумно хочется прикоснуться к этим кораблям, но...

Смотри на те корабли, но не смей всходить на них.

Но она разворачивается в сторону волшебного сада, во много раз превосходившего своим великолепием все те, что она видела за свою жизнь. В детстве оранжерея тётушки Эльвы казалась Фрейе целым миром, наполненным жизнью и светом, и теперь она чувствовала нечто схожее, медленно продвигаясь по вымощенным камнем тропкам сквозь потрясающие воображение растения, аналогов большинству из которых она не видела никогда. Некоторые из них, правда, уже встречались ей в Альвхейме, где по эльфийским садам ее водил прекраснейший из обитателей Асгарда, но большинство были не знакомы.
Нависнув над очередным кустом, с цветами, чем-то напоминающими земные розы, Фрейя была настолько сосредоточена на том, чтобы сдержаться и не сорвать себе несколько, что не заметила, как сзади нее возникла высокая мужская фигура. А может, заметить это и вовсе было невозможно, потому как хозяин Ноатуна, а значит, и этого сада, мог возникать там, где ему заблагорассудится, совершенно не беспокоясь о формальностях.

– Твой путь ко мне был долог, дитя, – Морской Бог срывает один из так понравившихся Фрейе цветков и вкладывает его ей в пальцы. Когда она оборачивается, она видит перед собой статного мужчину, до того широкоплечего и величественного, что с ним не сравниться не только ни один из воинов её земного дома, но и сам сын его, Фрейр, во всяком случае в том облике, в котором тот являлся молодой колдунье год назад, в потаённом царстве малого народа. – Но он ещё не окончен. Ступай за мной.
Страха нет. От Ньерда исходит тепло и радушие, пронизывающее Фрейю до кончиков пальцев, создающее ощущение защищенности. Корабельный двор и его хозяин кажутся чем-то давно забытым, но вместе с тем всегда, в действительности, существовавшим в глубинах памяти вместе со своими величественными замковыми строениями и множеством самых быстрых и самых крепких во всех девяти мирах кораблей.
Морской Бог рыжий и бородатый, а в его глазах плещется морской прибой. Голос его тихий и напевный, как шум волн, разбивающихся о скалы. Асгейр совсем не похож на Ньерда, и Фрейя даже не знает, кто мог бы быть по-настоящему похожим. Быть может, только жрецы, но не очевидно, потому как в зрачках каждого из них порою отражаются все красоты ослепительные красоты Ноатуна.

– Владыка, я действительно… – начинает Фрейя, но Ньерд не даёт ей задать вопрос, мягко подталкивая в спину. С ним хорошо и спокойно, так, как было в детстве с матерью, когда та находила время для того, чтобы почитать ей старые легенды, но незаданное всё равно томится на языке, требуя быть озвученным. Ответ она получает неожиданно для самой себя, понимая, что слова здесь в самом деле никому не нужны.
Всё произошло так, как должно было, дочь моя, никто не может противится тому, что предначертано для него не судьбой, но Миром. Иди вперёд и впредь ничего не страшись, никогда раньше срока смерть твоя не отдаст тебя чужой. Иди, ведомая светом моих только маяков, – Фрейя не знала, что значили слова Владыки, звучащие не только из его уст снаружи, но и внутри ее головы. Ньерд посмеивается, глядя на ее растерянное лицо, и гладит её по длинным волосам. – В самый тяжкий час, окруженная вражескими клинками или хороводом друзей, помни, что одна лишь вера твоя может стать тебе путеводной звездой. Одна лишь вера твоя позволит тебе отличить добрые намерения от злого умысла. Множество знаков будет даровано тебе на твоём пути, но если научишься ты их видеть, то не сойдешь с тропы, какие бы Силы не таились в темноте среди твоих страхов.

– Теперь будет война? – Фрейя хорошо помнила Речи Высокого, в которых Всеотец говорил, что тот всех беззаботней, кто не знает удела своего, но смириться с незнанием не могла. Возможные варианты будущего мелькали в её мыслях со скоростью света, словно грубо начерченные графитовым стержнем на старой бумаге, и она не знала, её это страхи, от которых советовал избавиться Владыка, или картины, демонстрируемые самими Богами.

– Война вечна, как может быть вечен сам Мир, она идёт в сердцах и душах каждого из детей разных народов тысячелетиями, только в своё время находя выход в кровопролитии. Не вини себя в том, дитя, к чему привели целая череда чужих промахов и чужая слепота. Тебе надлежит понести ответственность за любые свои деяния как в срединном мире, так и в посмертии, когда ты его покинешь, но помни, что земной суд не есть истинная воля Богов. Не дай не принадлежащим тебе слабостям затмить твой разум, Фрейя, даже если слабости этим будут принадлежать тем, с кем связывает тебя твоя кровь.

Она мало что понимала, но перебивать Владыку попросту боялась, не стремясь разрушить то и без этого шаткое спокойствие, которое, наконец, обрела. Увлеченная размеренной речью Отца, Фрейя не заметила, как они добрались до самого побережья, устланного жемчугом, ракушками и камнями, лишь изредка перемешанными с темным мокрым песком.
– Как же мне понять, как следует поступать, Владыка?

– Истинная вера всегда будет в твоём сердце, дитя моё. Даже оступившись, с ее помощью ты сможешь найти верный путь. А теперь – шагай вперёд, пока твоя мать окончательно не лишилась рассудка. Ты вернёшься в эти просторы тогда, когда будешь к этому готова.

Повинуясь бархатному голосу Морского Бога, Фрейя шагает вперед по дну, чтобы спустя десяток шагов осознать, что побережье медленно начинает приобретать черты родного Акранеса. В пальцах она сжимает подаренную Отцом розу, а в памяти изо всех сил старается удержать каждое его слово, чтобы потом попросить кого-нибудь объяснить ей, что, в самом деле, могли бы означать слова Доброго Бога. Она чувствует, что возвращается домой, возвращается к жизни, но не представляет, как это: ведь она уже совершенно точно умерла. К тому моменту, как глубина достигает горла, мир вокруг уже ничем не напоминает сказочный Асгард, вода становится ощутимо холоднее, а спустя какие-то секунды ее и вовсе с головой накрывает волна.

Волна боли. Такого дикого, животного ужаса и таких нестерпимых мучений Фрейя не чувствовала никогда. Её выворачивало наизнанку, а каждая клеточка ее тела наливалась свинцом и полыхала лесным пожарищем. Жизнь возвращалась в это тело нехотя, с треском, с болью, с ощущением того, что кровь, заново разгоняемая сердцем по жилам, до сих пор содержит тот яд, что какое-то время назад проник к ней под кожу стараниями чужестранки. Но яда не было, просто всё ее существо наполнялось энергией до краев, настолько что уже не могло вместить ее, а она всё лилась и лилась. Хотелось кричать, но под водой не крикнешь – и она просто хватает ртом солёную воду, сама не замечая, как, повинуясь инстинктам, уже пытается всплыть на поверхность.

Первый глоток воздуха разрывает глотку и легкие чем-то будто чужеродным. Фрейя вспоминает, что во время своего путешествия почти не дышала. Или... Совсем не дышала? Где вообще это всё на самом деле происходило? Единственным напоминанием о реальности произошедшего оставалась крепко сжатая в руке роза, уже иссохшаяся и готовая от любого неверного движения рассыпаться в прах, и ставшие серебристыми волосы, что налипли на плечи. Ночная рубашка была изорвана и спадала с неё настолько явно, что удерживать её от волн казалось уже бессмысленным, да и Фрейе было совсем не до этого. Встав, наконец, на ноги, и неуверенными шагами добравшись до матери, всё ещё что-то причитающей, она взглянула на побережье и обомлела. Сколько же там было людей!

– Мам, а что... что происходит? – только и смогла выдать колдунья сквозь хрипоту, предварительно откашлявшись и дважды чуть не поскользнувшись, а после замолкла снова, заметив, наконец, что мать держит у своего горла короткий нож. – Ты что делаешь? Ты что, с ума сошла? Отдай, порежешься.
Говорил же Владыка, что еще чуть-чуть, и мать распрощается с рассудком. Вот, похоже, и оно. Приплыли, в прямом смысле.

+1

9

Верни мне ее.

Фрейя не могла умереть. Не должна была, не могла и покуда ее мать ходит по этой земле и захлебывается с нею одними волнами, этого не случится. Гудрун уже отдала морской пучине двоих своих детей и больше этого никогда не повторится. Никогда. Ни одного своего сына и единственную дочь она не вернет Морскому Владыке раньше, чем придет в его обитель сама. А если кто-то в этом сомневался, он жестоко ошибался и будет наказан. Если есть хоть один неверующий среди тех, кто стоит сейчас на берегу и из-за него ее дочь не вернется на белый свет, он заплатит за этой собственной жизнью. Гудрун будет приносить жертвы до тех самых пор, пока дочь ее не вынырнет и не откроет глаза, не сделает свой первый вдох и не разразится криком подобному тому, который колдунья услышала в день ее рождения, впервые прижав Фрейю к груди. Она так долго ждала той встречи двадцать пять лет назад. Она так долго ждет ее сегодня.

Верни мне ее.

По мере того, как вязко тянулась каждая секунда, наносящая Гудрун очередную рану, просьба ее переставала быть просьбой и начинала походить на приказ. Отчаяние захлестывало ее вместе с ледяными волнами и Ньерд был ей свидетелем, женщина не собиралась покидать море, пока Владыка не вернет ее дочь. Он накажет ее за дерзость, за гордыню, за то, что век жизни не научил ее должным образом просить? Пусть так. Гудрун уже просила его на этом же самом месте за других своих детей и они были мертвы. С Фреей она ни за что этого не допустит. Ни за что, даже если жизнь дочери не была в ее руках. Сегодня колдунья готова была бросить вызов злому року, своему Владыки и всем Северным Богам, если это понадобится. За Фрейю молилась вся Исландия. Если этого было недостаточно, то Гудрун была готова пойти наперекор судьбе.

Верни мне ее.

Последние жертвы отплывают от берега и отправляются прямиком в бурлящую морскую пучину. Недавно спокойное море теперь бурлило так сильно, будто в одночасье разыгрался страшный шторм. Туман, напущенный сейдом, не давал увидеть ничего за пределами периметра прибрежной полосы, нагоняя еще больше мрака и заставляя чувствовать на губах привкус беды вместе с солью, знакомой каждому Ньерду с раннего детства. Сквозь туман не пробивается ни капли солнца, а тучи над головой сложно опознать: реальны ли они, или тоже созданы магией. Так или иначе, стихия словно взбунтовалась в ответ на свершаемый клановый ритуал, что в иное время сочли бы удачным знаком, потому что их однозначно слышали, но что теперь казалось Гудрун предвестием неизбежного. Она сама захлебывается ледяными солеными волнами и на какое-то мгновение колдунье кажется, что дело вовсе не в морской соли, а в том, что вода стала соленой из-за влитой в него крови. Неужели этого недостаточно? Чего хотел Владыка? Чего он желал за возвращение Фрейи? Гудрун была готова отдать все. Даже собственную жизнь.

Верни мне ее.

Нет большей жертвы, чем жертва принесенная добровольно, собственными руками. Нет большей жертвы, чем когда в жертву ты приносишь самого себя на манер того, как сделал это Всеотец много тысячелетий назад. Но Гудрун Богом не была, равно как цель ее не была схожа с целью Одина. Ей нужна была не мудрость. Ей нужна была живая, дышащая и улыбающаяся дочь. Быть может, это меньше, чем мудрость Вселенной. Но для дочери Ньерда Фре йя и была Вселенной вопреки многим их разногласиям, вопреки всем шалостям дочери, ее неосторожности и неосмотрительности, которая и собрала их всех здесь. По этой причине для Гудрун не было никаких границ, для нее не существовало условного выбора. Она хотела вернуть дочь. На пути у нее не мог встать никто. А если бы попытался – сильно пожалел об этом в ту же секунду. Владыки мало жертв? Он получит еще одну. Самую ценную из тех, что колдунья готова была и могла принести.

Верни мне ее, Владыка, верни мне ее, ибо нет для родителя большего страха, чем хоронить собственное дитя. Ты знаешь, что я пережила этот ужас дважды в жизни и я не хочу переживать это снова. Если принесенных во имя Фрейи и имени твоего жертв, было недостаточно, если я оскорбила тебя неравноценным обменом, то я предлагаю тебе то, больше чего не найдется ни у меня, ни у нашего Великого Клана и детей твоих. Свою жизнь. Забери ее, но верни мне мою дочь, вдохни в нее жизнь, избавь ее тело от яда и жара, пусть зарастут все ее раны. Я заплачу тебе за этой своею кровью и жизнью. Будь мне свидетелем, Владыка, я готова к этому.

Гудрун снимает с пояса короткий ритуальный нож и поднимает руку из воды, проводя лезвием по раскрытой ладони сначала левой руки, а затем и правой. Кровь струится потоками, смешивается с водой и на какой-то момент женщине кажется, что в какофонии чужих голосов, она различает голос самого Ньерда, говорящий ей о том, что глупости подобного толка непозволительны для главы его дома и время ее еще не пришло, потому что предстоит сделать слишком много. Но Гудрун не слышит. Она может услышать одну лишь Фрейю, а дочери все нет и нет и даже льющаяся из ладоней кровь этому не помогает. Дочь Ньерда делает свой последний вдох и приставляет лезвие ножа к горлу.

Кашель, а затем и голос дочери раздаются секундой раньше, чем Гудрун успевает сделать решительное движение рукой. Ей это кажется бредом воспаленного сознания, отчаянно желавшего возвращения дочери и потому женщина даже не сразу думает открыть глаза, коря себя за нерешительность. Лишь когда слова раздаются громче и в них слышатся вполне знакомые удивленные интонации, колдунья распахивает свой взор и видит перед собой Фрейю. Волосы ее седы как лунь и отдают голубизной, но не различить знакомые черты женщина не может. Она еще несколько секунд машинально сжимает нож в руках, залитая кровью из собственных ладоней, а затем выпускает его из рук, издавая не то вой, не то крик, не то стон облегчения, которого она не чувствовала никогда раньше. Слезы хлынули из глаз, но ледяные потоки морской воды смыли их тотчас же. О том, что Гудрун плачет, говорили одни лишь ее всхлипы, когда она прижала дочь к груди и гладила ее по мокрым белым волосам, что окрашивались кровью, вновь даря дочери ее родной огненный цвет.

- Ты жива, Фрейя, ты жива, - лишь шепчет Гудрун, прежде чем отпустить дочь, окунуться в воду с тем, чтобы отблагодарить Владыку за оказанную им милость. Люди на берегу молчат и возносимые их главой хвалы слышны даже через ревущее море, а слова льются из женщины нескончаемым потоком, потому что мгновения, которые она пережила, кажутся ей теперь мгновениями собственной смерти.
Когда Гудрун вновь поворачивается к дочери с тем, чтобы взять лицо ее в свои руки, провести по плечам, спине и рукам, убеждаясь в том, что Фрейя и цела и невредима, ни одной раны на ней уже нет и кровь больше не сочится из раненных ладоней. Ритуальный нож потоком уносит в открытое море, но женщине уже все равно.

- Ты вернулась ко мне, - она захлебывается в слезах, выводя дочь из воды, трясясь под порывами ветра, как осиновый лист, но даже не замечая холода. На берегу их обеих тотчас же кутают в полотенца, сухую одежду и меха, мужчины стыдливо отводят глаза, потому что обе они почти нагие, но Гудрун наплевать.

Ее дочь была жива, цела и невредима. Она дышала, она была в силах идти сама, она была с нею. В этот день и во многие дни позже лишь только это имело значение. Потому что в то утро Гудрун сделала то, что не смогла сделать даже матерь-Фригг. Она вернула себе свою дочь прямиком с того света.

+1


Вы здесь » Lag af guðum » Игровой архив » Темнота